Вернуться к началу воспоминаний

Вернуться к предыдущей части

Глава 7. Последние месяцы службы

Казарма дежурных взводов, когда мы туда прибыли, встретила нас холодом. Оказалось, что воин, который должен был ее отапливать в наше отсутствие, заботился не столько о поддержании температуры, сколько о том, чтобы просто не разморозить систему. Сам он спал в помещении каптерки, обогревая ее электрорадиатором, позаимствованным из офицерской комнаты. Так что первой задачей наряда стало доведение температуры жилого помещения хотя бы до + 10 градусов. Остальной личный состав был направлен на позиции для проведения регламентных работ – до приема боевых ракет, которые все еще стояли перед зданием ППР, надо было проверить все оборудование. Мне же предстояло проверить оборудование всех бункеров.

На бункере дежурного взвода было холодно и сыро – в наше отсутствие отопление всех бункеров было выключено. Оставив на бункере второго электрика, и включив отопление, я направился осматривать остальные бункеры. Самое плохое состояние было на бункерах первого и моего пятого взвода. Если на первом взводе это выражалось в том, что за время нашего отсутствия на стенах успела образоваться плесень, то на моем взводе, в дополнение к ней, оказались затопленными все кабельные каналы по самую рефленку. Так что весь остаток дня я провел, вычерпывая из них воду. Лишь после этого я смог включить электропечки и приступить к стиранию со стен плесени.

На следующее утро на дежурный взвод были завезены боевые ракеты, и полк перешел на дежурный режим – об этом нас оповестили по громкоговорящей связи. Дальнейшая служба уже шла в обычном порядке. До дембеля оставалось еще порядка двух месяцев.

Приказ об увольнении в запас, вышедший в конце марта, застал меня на дежурстве. Вечером, когда я сидел на бункере, о его объявлении мне сообщил по телефону дежурный связист. В отличие от городка, где, как мне потом рассказывали, отмечание этого события закончилось далеко за полночь, оно прошло почти незаметно – в эту смену из нашего призыва кроме меня был только еще сержант со второй батареи. Так что утром мы просто поздравили с приказом друг друга.

Где-то в начале апреля прошел слух, что из желающих демобилизоваться досрочно будут сформированы две т.н. рабкоманды для выполнения ремонтно-строительных работ в городке. Учитывая особую «любовь» ко мне со стороны командира дивизиона подполковника Фокина, я тоже решил туда записаться, однако, мой рапорт был отклонен командованием батареи с мотивировкой, что мне надлежит заниматься подготовкой электриков. Как позже выяснилось, было организовано две команды, по 4 – 5 человек, хотя желающих было раза в два больше. Одна бригада должна была заниматься ремонтом помещений, а вторая, по-моему, ремонтом канализации. В первую из них попал и мой земляк – Кондраков, который был у нас хлеборезом. Бывая в городке, к своему удивлению, я чаще видел их слоняющимися по городку, нежели работающими.

Приблизительно в это же время к нам в часть приезжали вербовщики, по-моему, из ЦК комсомола – предлагали желающим ехать на строительство БАМа. Однако, насколько я понял из рассказов сослуживцев, среди воинов нашего призыва таковых не нашлось. Дело в том, что аналогичная кампания проводилась и осенью 1972 года. Тогда к нам в полк приехали двое гражданских в сопровождении лейтенанта из политотдела корпуса. По случаю их приезда всех свободных от несения службы собрали в клубе, где приезжие рассказали нам о великой стройке и «о задачах, стоящих перед молодежью по претворению в жизнь решений партии». По их рассказам выходило, что у всех, кто участвует в строительстве БАМа, имеются неограниченные перспективы как в образовании, так и в материальном плане. Особо отмечалось, что уволенные из Советской Армии при заключении контракта получают подъемные, а через год работы – жилье. Кроме того, все желающие смогут продолжить образование в любом учебном заведении Союза – для поступления им будут предоставлены дополнительные льготы. Представитель политотдела заверил также, что изъявившие желание поехать на БАМ будут уволены досрочно. После этой лекции попросили остаться тех, кому предстояло увольнение – с ними проводились индивидуальные беседы. В результате около десяти человек подали рапорты, в которых изъявили желание по окончании службы поехать на строительство БАМа, в их числе был и электрик шестого взвода Николай Кудрявцев – с ним у меня сложились дружеские отношения с самого начала моей службы. Он надеялся получить там работу по специальности – до армии он работал помощником машиниста, а также продолжить образование, но главное – получить квартиру.

По-моему, где-то в конце октября состоялись торжественные проводы отъезжающих на БАМ. По этому поводу было организовано торжественное построение полка с выносом Знамени. С напутственными словами выступили командир и комсорг полка. Выступили и несколько человек из числа добровольцев, они заверили всех, что «не уронят чести ПВО». После этого увольняющиеся попрощались со Знаменем, а мы прошили торжественным маршем. По окончании виновники торжества сели в специально поданный автобус и уехали покорять сибирские просторы. На построении выяснилось, что пара человек перед этим все же забрали свои рапорты, проявив, по словам комсорга полка, «слабину». К слову, уволились они самыми последними – перед самым Новым годом.

В середине декабря в штаб пришло коллективное письмо от наших бамовцев, которое зачитывали всем нам на специально собираемых комсомольских собраниях. В этом письме они писали, что встретили их очень хорошо, разместили в общежитии со всеми удобствами по двое в комнате. Питаются они в столовой, очень дешево и где большой выбор блюд. Каждый вечер в клубе проводятся концерты художественной самодеятельности или показывают кино, по выходным – обязательно танцы. Кроме того, работает много различных кружков. О работе не было сказано почти ни слова. К письму не было приложено и ни одной фотографии, хотя мы знали, что, по крайней мере, у двоих из уехавших были фотоаппараты. Обратный адрес был какой-то почтовый ящик. Скажу честно, мы все были рады, что у ребят все складывается хорошо. Но в январе Виктор, электрик десятого взвода с нашего призыва – мы как раз были с ним на дежурстве – получил письмо, по-моему, из Новосибирска, чему он был вначале очень удивлен – у него там не было ни родственников, ни друзей, ни знакомых. Оказалось, что это письмо от Кудрявцева – его почерк мы хорошо знали. В нем он писал, что посылает письмо с оказией, поскольку все письма у них проверяются перед отправкой. Живут они в тайге в палатках при 20-градусном морозе. Помыться и постираться почти невозможно – к утру вода даже в палатках замерзает и ее надо сперва растопить на плите. До ближайшего населенного пункта километров пятьдесят. Жилье, в лучшем случае, койку в общежитии, обещают не раньше лета – строительство домов, преимущественно бараков, еще даже не начато. Кормят их значительно хуже, чем у нас в части – в основном консервами. Работают они все на лесоповале, по 10 – 12 часов – иначе не выработать норму и, соответственно, потерять в зарплате. Работу по специальности ему обещают дать не ранее, чем через год, после того, как будет проложен путь, да и то, если будет построено депо. Из всех развлечений у них только радио, но батарейки к нему достать трудно. Несколько человек из их бригады уже сбежали на большую землю. Также он написал, что письмо, отправленное в часть, было написано ими под диктовку комсорга стройотряда, приехавшего к ним на участок. Конечно, о получении этого письма мы никому из офицеров не рассказывали, а его содержание передавали, что называется, из уст в уста. Тем не менее, я думаю, именно оно повлияло на то, что из нашего призыва никто не согласился ехать на БАМ. Больше писем от наших бамовцев мы не получали, поэтому я ничего не знаю об их дальнейшей судьбе.

Тем временем, с каждым днем приближалось время нашего увольнения. В городке мои сослуживцы вовсю готовили дембельскую форму, делая различные вставки под погоны, ушивая кители и расклешивая брюки. К сожалению, у меня такой возможности не было – старшина батареи Трушанин никак не соглашался выдать мне на дежурство парадную форму. Единственно, что я сделал, так это выточил из латунного контакта взлетающую ракету под комсомольский значок. Наконец, нам объявили, что первая партия будет уволена 1 мая, от нашей батареи в нее были включены три человека – насколько я помню, Майер, Мамазиятов и Насрыев – все члены КПСС, вступившие в партию во время службы. У двух последних это было, на мой взгляд, единственной заслугой.

Буквально после майских праздников меня вдруг вызвали в штаб в строевую часть. Все, в том числе и я, решили, что это связано с предстоящим увольнением, однако, мне там всего лишь вручили письмо, пришедшее из редакции газеты «На боевом посту». В нем было направление для внеконкурсного поступления на факультет журналистики Львовского высшего военно-политического училища, подписанное, насколько я помню, заместителем начальника политуправления округа. Насколько я понял, начальник строевой части был в курсе содержимого письма, поскольку сразу спросил о моих планах по окончании службы. К этому времени я уже однозначно решил поступать в Таллиннский политехнический институт, тем не менее, на заданный вопрос ответил, что окончательного решения еще не принял. Возможно, «правильный» ответ позволил бы мне уволиться раньше, однако в тот момент я и так был почти уверен, что буду дома буквально через несколько дней.

Увольнение второй партии, как нам обещали, должно было состояться на День Победы, однако, буквально за пару дней до него начались большие учения под эгидой министра обороны Гречко. В связи с этим по приказу командира полка увольнение в запас было отложено до их окончания – был ли этот приказ инициирован свыше, или подполковник Островский решил таким образом повысить боеготовность части – сейчас сказать трудно. Тем не менее, по этому приказу в боевые расчеты были возвращены даже воины, работавшие в «рабкомандах». Не скажу, что эти учения были напряженными – по-моему, лишь в первые несколько дней личный состав дивизиона находился в бункерах, имитируя действия в зоне радиоактивного заражения. При этом, на дивизионе не появлялись не только проверяющие, но и никто из командования. По прошествии нескольких дней полная боевая готовность была заменена на повышенную. Все вернулись в расположения, лишь время от времени объявлялись тревоги, по которым личный состав прибывал на дивизион, но почти сразу следовал сигнал отбоя тревоги – служба вошла в обычные рамки. Учения продолжались почти до конца мая, но даже когда они закончились, приказа о начале увольнения все еще не было.

Где-то с начала мая из нашего призыва лишь только я один оставался на дежурстве – меня это вполне устраивало, поскольку, жизнь, в отличие от городка, была значительно спокойнее, и я мог заниматься подготовкой к предстоящим экзаменам. Конечно, живущие в городке были лучше осведомлены обо всем, что касалось увольнения, но и они не знали, когда, наконец, нас уволят. Единственной новостью было то, что в двадцатых числах мая «рабкоманды» вновь приступили к работе.

Утром 4 июня я, как обычно, заступил на дежурство по бункеру. Буквально перед утренним сигналом проверки точного времени вдруг зазвонил телефон. На другом конце провода был капитан Швидкий. Без всякого вступления он буквально прокричал в трубку: «Какого черта ты там делаешь? Почему не в штабе?». На мое замечание, что я, мол, нахожусь на дежурстве согласно графику, он проорал: «Бросай все! Бери оружие, вещи и немедленно в штаб! Или ты на дембель не хочешь?!». Это было последнее, что я услышал, поскольку зазвонил звонок громкого боя. До этого момента я неоднократно пытался представить себе, как будет происходить увольнение, но действительность опровергла все мои ожидания. Пока звенел звонок, я соображал, что же мне надо делать… Во-первых, вызвать подмену на бункер, во-вторых, забрать вещи из бункера, в-третьих, забрать вещи из казармы, получить оружие. Оставалась одна проблема: как выйти с дивизиона. По правилам, для выхода с дивизиона с оружием вне строя надо было получить разовый пропуск, а его мог выдать только командир батареи или один из его заместителей, но все они еще находились в городке. Хотел задать этот вопрос капитану Швидкому, но оказалось, что он уже дал отбой – об этом мне сказал связист дивизиона, сказать же, откуда мне звонили, он не мог, поскольку соединение шло через коммутатор РТЦ. Пришлось попросить его соединить меня с казармой дежурных взводов, где дневальный сообщил, что свободный электрик уже ушел на взвода, а замкомвзвода уже лег спать. Чтобы не тратить времени на поиски электрика, сказал дневальному, чтобы он поднимал замкомвзода.

В этот момент уже звонил телефон на ПУСе – в суматохе я забыл доложить о приеме сигнала точного времени. В тот момент я даже не подумал, что это мой последний доклад за время службы.

Свои книги и конспекты я собрал быстро. Несколько большее время заняло извлечение из тайников приемника и различных запчастей. В свое время мы с сержантом Панасюком провели работы по «оптимизации» бортщитков, в результате которой, не нарушая их работоспособности, получили двадцать дефицитных в то время реле РЭС-9 и РЭС-22, которые поделили по-братски. Свою часть он сразу отнес в городок, моя же – хранилась в укромном месте на бункере. Кроме этих реле у меня были еще некоторые детали ПУСа, которые я выпросил у работников, производивших его модернизацию. Так и не дождавшись смены, я прямиком через лес побежал в казарму.

В казарме дежурных взводов никого кроме наряда уже не было – весь личный состав вместе с офицерами ушли на позиции. Дежурный, молодой сержант со второй батареи, никак не хотел без команды выдавать мне карабин. Пришлось доходчиво объяснить ему, что я уже практически свободный человек и времени на получение соответствующих распоряжений у меня нет.

Дорога до городка заняла у меня, наверно, чуть больше четверти часа – так я не бегал даже на кроссах, и это не смотря на карабин и довольно увесистый вещмешок за плечами. Дежурный на КПП дивизиона пропустил меня без всяких вопросов, возможно, он все же был извещен. В городке в казарме, не успел я сдать карабин, появился капитан Швидкий и приказал мне бежать в строевую часть штаба. Свои вещи я решил оставить в каптерке. Старшина нашей батареи прапорщик Трушанин уже достал мою парадную форму, правда, с момента моего возвращения из отпуска она так и оставалась неглаженной. Увидев это, старшина вызвал свободного дневального и приказал ему привести мою форму в порядок, я же побежал в штаб.

В строевой части штаба, куда я прибыл, первым делом забрали мой военный билет и выдали мне «бегунок», на который надо было получить подписи финансовой части, секретаря комсомольской организации полка, заведующего клубом, старшины батареи, командира батареи и библиотекаря. Мне было также сказано, чтобы я вернулся к 11:00 в парадной форме и с вещами, т.е. на все про все у меня был где-то чуть больше часа времени.

Первые три подписи я получил довольно быстро. В финансовой части кроме подписи я получил еще и деньги, по-моему, где-то около сорока рублей. Если учитывать то, что за неделю до этого я получил свой последний гонорар за публикации в газете, то денег у меня было более чем достаточно. Комсорг полка вместе с подписью выдал мне открепительный талон – с ним мне надо было явиться в свой райком комсомола для постановки на учет. Завклубом, прежде, чем поставить свою подпись, проверил по своим записям, не брал ли я каких-либо настольных игр. Некоторая задержка возникла в библиотеке – на мне все еще числилась книга, которую у меня украли во время моего отпуска. Как выяснилось, ее так никто и не вернул, поэтому я должен был заплатить ее стоимость в трехкратном размере. Библиотекарь долго искала по журналам учета ее первоначальную стоимость, потом выписывала приходный ордер. В конечном итоге, заплатив почти десять рублей, деньги по тем временам довольно большие, я получил требуемую подпись и вернулся в казарму, где получил оставшиеся подписи. Здесь, правда, оказалось, что собирая в казарме свои вещи, я забыл прихватить полотенце, но прапорщик Трушанин махнул на это рукой. За все это время я не встретил никого, кто бы тоже собирался увольняться.

Переодевшись в свежевыглаженную парадную форму, переложив свои вещи из вещмешка в сумку, которую я привез с собой из отпуска, я вновь направился в штаб. Перед штабом уже было несколько человек в парадной форме, в том числе сержант Федоров из второй батареи двое ребят из нашей батареи – к сожалению, я уже не помню кто. Оказалось, что всю эту процедуру они прошли еще утром, а потом сидели в чайной. По их словам, об увольнении было сообщено вечером предыдущего дня, а теперь все ждали последнего инструктажа. В строевой части я сдал заполненный «бегунок» и получил на руки свой военный билет, где была сделана запись о моем увольнении в запас, а также проездное требование, после чего присоединился к остальным увольняемым. К этому времени подошли еще несколько ребят из других подразделений, а также капитан Швидкий, командир второй батареи майор Демидов и командир РТЦ. Всего нас увольняющихся оказалось одиннадцать человек.

По прошествии некоторого времени к нам вышел дежурный по части и приказал построиться в шеренгу на дороге перед штабом, напротив крыльца, и пошел докладывать кому-то в штаб. Оттуда он вышел в сопровождении подполковника Иванова. Еще с крыльца подполковник Иванов закричал: «Что это за клоуны?!». Причиной этого, как мы позже поняли, было то, что у нескольких воинов на форму были нашиты аксельбанты – их он сорвал в первую очередь. После этого начался более придирчивый осмотр, в ходе которого у двоих ребят из-под погон были вырваны вставки и сорваны неуставные нарукавные эмблемы. Закончив осмотр, он обратился к присутствовавшим командирам подразделений, укоряя их в плохой подготовке личного состава. Далее последовал досмотр личных вещей. В первую очередь проверялись «дембельские» альбомы – из них безжалостно вырывались все фотографии, сделанные на фоне техники или сооружений объектов. Кроме альбомов перерывались вещи в поисках отдельных фотографий, а также каких-либо записей, связанных со службой. Когда очередь дошла до меня, у меня внутри все похолодело: на дне сумки, под книгами, у меня лежали реле и другие запчасти, явно относящиеся к боевой технике. Однако, подполковник Иванов, достав и полистав несколько моих учебников, не стал досматривать остального содержимого сумки и перешел к следующему воину. Завершив проверку, он произнес, указывая на тех, у кого он нашел какие-то изъяны в форме или фотографии: «Вас вместо увольнения надо посадить на гауптвахту! Однако сегодня я вас отпускаю, можете идти!». Поняв, что мы свободны, подхватив свои вещи, мы бросились в сторону КПП, оставив на дороге обрывки фотографий и оторванные аксельбанты.

В этот момент на дороге со стороны казармы появился прапорщик Трушанин – он семенил в нашу сторону. Увидев, что не поспевает за нами, он крикнул: «Ребята, подождите, давайте попрощаемся!». Однако, мы, не останавливаясь, вовсю бежали к автобусу, хотя и знали, что до его отправления еще целых пятнадцать минут. Только рассевшись на места, мы поняли, что теперь мы свободны. Наш старшина, выйдя из городка, не стал подходить к нам, а так и остался стоять на крыльце КПП до тех пор, пока автобус не тронулся. Почему-то он мне таким и запомнился: семенящим по дороге и молча стоящим на КПП.

Всю дорогу до Москвы мы проехали молча. Ребята, которым подполковник Иванов оторвал погоны, пытались на ходу их пришить, остальные смотрели в окно. Опять, как и в отпуске, мы все вместе доехали на метро до кольцевой линии, где попрощались и разошлись. Мы с сержантом Федоровым поехали на Ленинградский вокзал – мы с ним планировали поехать и дальше вместе – ему надо было ехать до Лихославля, но оказалось, что через полчаса отходит поезд, на котором он может быть дома уже к ужину, поэтому у касс мы попрощались. Я же, доплатив немного, взял себе место в купейном вагоне, благо средства это позволяли, и уже утром пятого июня был дома, уволившись во вторую партию, но переслужив при этом на десять дней больше, чем планировал.

Окончание следует

Вернуться к предыдущей части

Боевые пуски

Наконец регламентные работы были закончены и нам объявили дату боевых пусков. За день до этого командиры взводов – инструкторы провели окончательную проверку оборудования и подписали акты готовности. После этого командир нашего взвода провел последний инструктаж. Поскольку наш взвод не принимал непосредственного участия в пусках, личному составу взвода во время подготовки и старта ракет надлежало находиться в бункере до команды об окончании пусков. Кроме того, необходимо было держать наготове противогазы – на случай аварийных стартов.

День боевых пусков выдался солнечным, на небе не было ни облачка. Не смотря на то, что наш взвод не участвовал в боевых пусках, тем не менее, он должен был принимать участие в боевой работе, поэтому сразу по прибытии на дивизион мы с Николаем выставили на позиции имитаторы. Ровно в 10:00 прозвучал сигнал громкого боя, возвестивший о начале боевой работы. Расчеты взводов, включая и наш, приступили к подготовке позиций для приема ракет. На площадку перед ППР приехало несколько ГАЗиков, привезших, по всей видимости, проверяющих, среди которых было два генерала – не смотря на большое расстояние от нашего взвода, видно было все отлично. К ним присоединился и наш командир дивизиона подполковник Фокин, которого можно было отличить по его малому росту и еще несколько офицеров нашего полка.

Где-то минут через пятнадцать на дивизион прибыла колонна из четырех ракет. Первым делом она направилась на ППР. После этого ракеты стали развозить по взводам. Одну ракету повезли на первую дорогу первого взвода, вторую – на вторую дорогу седьмого взвода, третью – на вторую дорогу четвертого взвода и последнюю – на вторую дорогу десятого взвода, где расчеты начали их подъем и установку на стартовые столы. В это время на РТЦ уже вовсю шла боевая работа, правда, вместо пусков реальных ракет использовались установленные имитаторы и бортщитки. Не смотря на данное ранее указание не выходить из бункера во время подготовки ракет и их пусков, наш инструктор разрешил мне с Николаем и нашим командиром взвода старшим лейтенантом Артухевичем наблюдать всю процедуру снаружи бункера, стоя со стороны второй дороги. Правда, предупредив при этом, чтобы мы особо не высовывались из-за угла, дабы нас не увидели проверяющие. Сам он остался в бункере, докладывая на КП о готовности и пусках «ракет» нашего взвода. Остальной личный состав взвода наблюдал за происходящим через открытую дверь бункера, обращенную в сторону ППР.

Лучше всего нам были видны ракеты на первом, десятом и четвертом взводах, особенно последняя, устанавливавшаяся на пятую позицию, до которой было чуть больше двухсот метров. На первом взводе была установлена 205-я ракета, а на остальных – 217. Сразу после установки ракеты на стол, полуприцепы прицеплялись к тягачам и отвозились к зданию ППР, а расчеты убегали в бункер. Почти сразу ракета ставилась на подготовку, о чем можно было судить по визгу, издаваемому бортовым оборудованием. На нашем взводе было хорошо слышно, как включилась подготовка ракет четвертого и десятого взводов.

Первой стартовала ракета, установленная на первом взводе. Правда, вначале показалось, что у нее произошел аварийный старт: было видно, что из сопла вырывается окислитель – облако его паров закрыло сперва подъемник, затем поднялось где-то до середины ракеты и стало смещаться в сторону ППР, прямо на проверяющих. Увидев это, они бросились в сторону укрытия, будто выполняя норматив по стометровке. Замыкал забег подполковник Фокин, которому явно мешали длинные полы его шинели. Со стороны это выглядело довольно смешно. Через мгновение двигатель ракеты все же запустился, она оторвалась от стола и стала набирать высоту, после чего легла на боевой курс. Почти сразу за ней стартовала ракета с седьмого взвода. Через пару секунд они обе прошли параллельными курсами, чуть отставая друг от друга, над десятым взводом и растворились в небе, оставив после себя лишь дымный след. Потом где-то вдалеке, у горизонта, мы увидели сперва один разрыв, будто кто-то мгновенно надул маленький белый шарик, который стал сразу растворяться, а затем – второй. Звук от них, похожий на два хлопка, дошел до нас спустя значительное время.

Скажу честно, мы так и не узнали, стреляли ли мы по какой-то мишени, или просто, что называется, «в чистое небо» – ни до, ни после стрельб мы не видели ни одного самолета, хотя, может быть, мы их просто не заметили из-за большого расстояния. Первые два пуска произвели на нас впечатление не столько зрелищем старта – мы его не могли рассмотреть во всех подробностях, сколько ревом двигателей пролетавших над нами ракет. В детстве, когда в Таллинне военный аэродром, где базировались истребители МИГ-15 и МИГ-17, находился еще в черте города, мы часто бегали туда смотреть, как взлетают и садятся самолеты. Так рев их двигателей на взлете не шел ни в какое сравнение с ревом пролетавшей ракеты – от него дрожала вся земля, но говоря уж о том, что у нас всех сразу заложило уши. Кстати, после пусков я еще несколько дней почти ничего не слышал – уши были будто забиты ватой. Вторым интересным наблюдением была яркость газовой струи, истекавшей из двигателя ракеты – она по яркости была сопоставима с яркостью солнца. Поскольку солнце и пролетающие ракеты находились по разные стороны от нас, все предметы отбрасывали две, а то и три тени.

Следующей стартовала ракета с четвертого взвода. Этот пуск мы смогли рассмотреть во всех подробностях. Вначале послышались хлопки сработавших пиропатронов. Насколько я помню, первым должен был срабатывать пиропатрон аккумуляторной батареи – в батарею заливалась плавиковая кислота. После этого, с некоторой задержкой, вызванной необходимостью выхода батареи на рабочий режим, срабатывали остальные пиропатроны, по-моему, запуска турбонасоса, подачи окислителя, а затем – топлива. Двигатель этой ракеты запустился почти сразу, выпустив лишь небольшое облако паров окислителя. Из сопла вырвалось пламя, сперва небольшое, но почти сразу превратившееся в настоящий огненный столб, поднявший большое облако пыли. Ракета оторвалась от стола и на какой-то момент зависла над ним, слегка раскачивая хвостовой частью, будто раздумывая, лететь или не лететь. В этот момент над нашими головами пролетел какой-то предмет и упал на землю метрах в десяти от нас – оказалось, это был булыжник размером с небольшой мяч, вырванный, наверно, струей из бетонки. Чуточку повисев, ракета стала медленно, будто нехотя, подниматься. В этот момент было видно, как слетел чехол с трубки ПВД крыла, затем от борта отделился штекер кабель-мачты и, наконец, сработал пиропатрон сброса чехла ПВД кока, чехол, описав дугу, воткнулся в землю. Поднявшись на высоту метров двадцать, ракета стала наклоняться, ложась на боевой курс, и через мгновение прошла над нашими головами, постепенно набирая скорость. Зрелище было впечатляющее! Особенно, момент, когда ракета оказалась прямо над нами. Было впечатление, что ее поддерживает в воздухе какая-то неведомая сила, поскольку с земли казалось, что ее скорости не достаточно для нормального полета. В этот момент стартовала и ракета с десятого взвода. Сам момент ее старта мы даже не заметили, увлекшись наблюдением полета нашей ракеты, увидели ее только тогда, когда она уже легла на боевой курс.

Не успели ракеты удалиться, как откуда-то из-за десятого взвода по наклонной траектории вылетела еще одна ракета, а через небольшой промежуток времени – вторая. Хотя расстояние до них было довольно большое, мы смогли рассмотреть, что это ракеты С-75. Было видно, как от них отделились и стали падать первые ступени, сами же ракеты стали быстро нагонять наши ракеты. В какой-то момент все четыре ракеты слились в одну точку, после чего там образовалось одно большое облако взрыва. Даже не знаю, настигли ли все ракеты какую-то цель одновременно, или пущенные нами ракеты послужили мишенями для семьдесятпяток. По крайней мере, никто из нас даже не предполагал, что где-то рядом еще стоят другие ракетчики.

После этого наступила полная тишина, хотя, может, это нам показалось из-за того, что мы все были буквально оглохшие. Только теперь мы заметили, что, не смотря на теплую погоду, куда-то подевались все суслики. Было также видно, как на первый взвод приехал водообмывщик и стал поливать позицию, с которой производился старт. Мы вернулись в бункер, где по громкой связи уже объявляли об окончании боевой работы, можно было снимать имитаторы. Из всех бункеров стали выходить расчеты. Меня поразило поведение расчетов на взводах, откуда проводились пуски: они буквально рассыпались вокруг позиций, с которых стартовали ракеты, будто ища что-то. Позже оказалось, что наши командиры взводов пообещали каждому, кто найдет остаток чеки, запиравшей замок стартового стола перед пуском ракеты, выдать на обратном пути по стакану водки. Забегая вперед, скажу, что в результате было найдено аж шесть остатков чек, причем, одну из них нашли на нашем взводе. Поскольку определить, какие из них относились к тем ракетам, что запускались нашим полком, было невозможно, то, согласно договору, было получено и соответствующее вознаграждение. Но об этом несколько позже.

Скоро наступило время обеда. После него было объявлено торжественное построение, на котором присутствовали и все офицеры-проверяющие. На нем нам сообщили, что боевые стрельбы проведены нашим полком с оценкой «отлично». Также были поставлены задачи на оставшиеся дни: расчеты должны были провести работы по консервации оборудования стартовых позиций. После этого мы прошли торжественным маршем. Возможно, именно ради этого и проводились строевые занятия перед отъездом на полигон.

Вечером того же дня состоялся банкет для офицеров по случаю успешного окончания стрельб. Он проходил где-то вне городка, по окончании работ офицеров у КПП уже ожидали автобусы. Насколько я помню, по этому случаю в помощь поварам, готовившим блюда для банкета, с обеда был усилен кухонный наряд. Для нас же в распорядке дня ничего не изменилось.

После стрельб самая большая работа предстояла на тех позициях, с которых производились боевые пуски – кроме самой консервации там надо было удалить образовавшийся нагар и восстановить окраску. Поскольку оборудование бункеров не подлежало консервации, то мы с Николаем все эти дни по просьбе инструктора занимались изготовлением каких-то наглядных пособий.

Возвращение в полк

В последний день нашего пребывания на полигоне вновь была проведена процедура передачи оборудования – на этот раз принимал его командир взвода – инструктор. Хотя процедура носила больше формальный характер, тем не менее, по просьбе нашего командира взвода старшего лейтенанта Артухевича, мы отнеслись к ней вполне ответственно. Перед этим мы сложили отдельно все имущество, что было привезено нами на полигон, проверив оставшееся согласно описи – было бы стыдно, если после нашего убытия обнаружилась какая-либо недостача.

В этот день мы вернулись в городок несколько раньше обычного, поэтому желающие смогли сходить в магазин и купить что-то в дорогу. Оставшееся до ужина время было посвящено сборам. Рядом со столовой уже стояли машины, в которые загружали инвентарь и продукты. Полевые кухни были отправлены на погрузку вместе с другим автотранспортом полка еще утром. Вечером весь личный состав был построен на плацу, и после проверки и очередного инструктажа началась посадка в ожидавшие нас грузовики.

Обратный путь от городка до места погрузки показался нам короче, хотя, может, в этот раз мы просто ехали быстрее. Наш состав стоял на том же месте, где он был, когда мы сюда приехали. Проводница нашего вагона встретила нас очень приветливо, предложила желающим чая. Оказалось, что все это время наш состав простоял на запасных путях станции Капустин Яр и лишь утром был снова подан под погрузку. Все это время проводники жили в вагонах, питаясь продуктами, оставленными им нашим начпродом. По словам проводницы, этих продуктов им хватило бы еще на месяц.

Поскольку до отправления было еще много времени – молодежь продолжала перегружать оборудование и продукты с грузовиков в вагон, а спать еще не хотелось, мы вышли на рампу. К составу уже был прицеплен маневровый тепловоз. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что он приписан к Прибалтийской железной дороге – на его боку значилось знакомая аббревиатура «Пблт». Машинистом был прапорщик, а помощником – рядовой, судя по петлицам, железнодорожных войск. Очень хотелось задать им вопрос по поводу приписки локомотива, но они были заняты какими-то своими делами, поэтому решил их не беспокоить. Скоро подъехал автобус со старшими офицерами – у большинства их них кроме чемоданов были еще какие-то увесистые свертки, чего, как я помню, не было когда мы приехали. Последовала команда «по вагонам» и мы заняли свои места. Через какое-то время к нам в вагон пришел кто-то из офицеров, проверил наличие личного состава и скоро мы тронулись.

Через некоторое время наш состав остановился, наш тепловоз проехал мимо нас и был прицеплен с другой стороны состава, после чего мы начали движение в обратную сторону после чего остановились на довольно большой станции посреди других составов. Сколько мы там стояли – не знаю, сон, в конце концов, сморил нас. Не смотря на то, что многим из нас очень хотелось увидеть монумент Матери-Родины в Волгограде, сделать этого не удалось по той банальной причине, что мы все проспали. Проснулись мы когда Волгоград был уже давно позади.

Вообще обратная дорога запомнилась мне значительно меньше, нежели дорога на полигон. Офицеры в нашем вагоне практически не появлялись, по словам ребят, относивших в офицерские вагоны термосы с кухни, там продолжалось отмечание успешного окончания боевых стрельб. Тем не менее, в конце первого дня пути кто-то из офицеров принес в наш вагон обещанную за найденные остатки чек бутылку водки. Ее содержимое было по-братски разделено между старослужащими. После этого проводница, сжалившись над нами, продала нам две бутылки водки, выменянных, по ее словам, на тушенку в Капустином Яре. Так что ночь прошла у нас за разговорами в теплой компании.

Второй день пути, насколько я помню, мы почти весь проспали. Запомнилась только многочасовая остановка перед мостом через Оку, во время которой мы вдоволь насмотрелись на окружающий пейзаж. Солнце уже садилось, снег, который покрывал все вокруг в начале нашей поездки, уже практически сошел, оставаясь только в низинах. После этого до самой Москвы мы ехали медленно, останавливаясь почти на каждой станции для пропуска электричек и поездов дальнего следования. Уже перед самой Москвой к нам в вагон пришел командир нашего взвода старший лейтенант Артухевич и сказал, что на следующий день наш взвод в полном составе заступает на боевое дежурство.

На конечную станцию мы прибыли где-то часов в девять вечера. Наш состав поставили к той же рампе, где мы грузились. Выгрузив имитаторы и попрощавшись с проводницей, мы сразу загрузились в ожидавшие нас на грузовом дворе грузовики. Кого оставили разгружать вагоны, я даже не знаю – по крайней мере, наша батарея уехала в полном составе. В полк мы приехали еще до полуночи. Личный состав, остававшийся в городке, в основном уже спал – в нашей казарме их было человек пять. Наше прибытие, конечно, разбудило всех, начались расспросы, но они продолжались недолго. Расположившись, мы скоро заснули. Так закончилась наша поездка на полигон. Уже на следующий день я был вновь назначен в состав дежурного взвода.

Читать дальше

Вернуться к предыдущей части

Жизнь на полигоне

Утро первого дня на полигоне выдалось солнечным. Да и вообще, все время, что мы были на полигоне, погода нас радовала: лишь один день с утра шел небольшой снежок, да и тот очень скоро растаял. По утрам, правда, всегда было еще холодно, но к обеду становилось значительно теплее и если светило солнце, то температура повышалась иногда до 15 градусов – столько показывал термометр, установленный в будке рядом со взводным бункером.

Пока молодежь бегала на физзарядку, мы привели себя в порядок и немного осмотрелись вокруг. Из окон казармы открывался вид на бескрайние просторы степи. Если ночью где-то вдали были видны огни, то сейчас нигде не было видно никаких признаков ни жилья, ни каких-либо сооружений. Почти сразу за казармой проходила довольно высокая кирпичная ограда, окружавшая, как позже выяснилось, весь городок. Прямо напротив, в ограде была металлическая дверь с навесным замком. За оградой, насколько я помню, было что-то наподобие огородов. В углу казармы на тумбочке стоял видавший виды телевизор, но все наши попытки его включить не увенчались успехом. По бокам жилого помещения располагались туалеты и умывальные комнаты, а также две лестницы, двери одной из них были намертво заколочены. Между лестницами располагалось два или три, точно уже не помню, учебных класса, двери которых также были заколочены, но через щели было видно, что они все завалены поломанной мебелью.

Скоро последовала команда идти на завтрак. Стоит заметить, что за время нахождения на полигоне, ни в одном из подразделений не проводилось утренних тренажей, даже утренние осмотры проводились от случая к случаю. Возможно, это было связано с тем, что офицеры, если и появлялись в расположении, то лишь после завтрака. Да и в столовую там мы никогда не ходили строем, зачастую, по объективным причинам, но об этом несколько позже.

По пути в столовую, находившуюся почти напротив казармы, увидели дымящиеся рядом с ней походные кухни. На входе в столовую меня и Княгинина остановил майор Первушин и сказал, чтобы мы после завтрака остались в столовой – есть работа. В столовой же было всем объявлено, что после завтрака в расположении будут проводиться политзанятия – это были единственные занятия, которые проводились на полигоне строго по расписанию – ни строевых, ни каких-либо других занятий не проводилось.

После завтрака выяснилась причина, по которой нас с Княгининым попросил остаться майор Первушин – на кухне столовой были проблемы с электропитанием: при включении плиты сразу выбивало автомат защиты, а из котлов включался только один, да и тот не на полную мощность. Именно из-за этого завтрак и готовился на походных кухнях. Поскольку ни схемы электропитания, ни местных электриков найти не удалось, поиск причин неисправностей занял у нас довольно много времени. Как выяснилось, все они были делом рук какого-то «умельца», сделанных целенаправленно, причем, в самых неудобных для доступа местах. Тем не менее, к обеду мы смогли все наладить, и ужин уже готовился на кухне. Скажу честно, мне до сих пор не понятно, кем и с какой целью это было сделано – этой столовой, насколько я понял, пользовались только полки, прибывающие на стрельбы.

В общем, в тот день мы с Княгининым на политзанятия не попали – пока устраняли неполадки, подошло время обеда. Как выяснилось, кроме политзанятий был проведен инструктаж личного состава о правилах поведения в городке и на объектах, главным из которых был запрет самостоятельно покидать их территорию. Также было объявлено, что после обеда все выезжают на объекты. Кроме того, каждому был выдан пропуск-вкладыш – мне его вручил капитан Швидкий уже после обеда. Как было сказано, во время нахождения на полигоне его надо было всегда иметь с собой и предъявлять по первому требованию. Этот пропуск у меня сохранился – на нем указаны звание, фамилия, имя, отчество, срок действия (почему-то до конца марта 1973 года) и стоят две небольшие печати в виде звездочек с вписанными в них окружностями, внутри которых цифры «31» и «32». Только теперь я понял их значение – эти цифры обозначают номера площадок, куда я имел право доступа.

Сразу после обеда было объявлено общее построение с противогазами, где нам было объявлено, что мы выезжаем на объекты для приемки оборудования – на краю плаца нас уже ждали грузовики. После проверки наличия личного состава нам было указано какой взвод в какой грузовик должен садиться. Командиры взводов должны были ехать вместе с нами, для старших офицеров выделялся автобус. Во время посадки старший машины – прапорщик из местных – пересчитал нас всех и по окончании посадки записал количество на листок. При проезде через КПП количество пассажиров сообщалось дежурному по КПП, который, перед выпуском машины, записывал его в журнал. То же самое делалось и при въезде-выезде на КПП дивизиона. Насколько я понимаю, таким образом обеспечивалось то, чтобы никто не мог случайно остаться на объекте.

С этого дня вся наша жизнь проходила между городком и объектами, других занятий, за исключением политзанятий, не проводилось. По утрам, после подъема, молодежь убегала на физзарядку, после которой следовали водные процедуры, и давалось время на приведение себя в порядок. После этого все шли на завтрак. Основная масса офицеров, за исключением старших офицеров, принимала пищу вместе с нами, но за отдельным столом. Через некоторое время проводилось общее построение, к которому на автобусе приезжали и старшие офицеры. На построении ставились задачи на текущий день – в основном, чисто формально. По окончании построения все загружались в грузовики и разъезжались по объектам. На обед нас снова привозили в городок, а по его окончании – вновь на дивизион. Вечером мы возвращались в городок прямо на ужин. После ужина наступало свободное время, которое каждый проводил по своему усмотрению. Перед отбоем в казарму приходил кто-либо из офицеров и выгонял всех на вечернюю прогулку, которая проходила с обязательным пением песен, поскольку довольно часто в это время в городок приезжал подполковник Иванов. После прогулки, как это и положено, проводилась вечерняя проверка, на которой обязательно присутствовал кто-то из офицеров, и объявлялся отбой.

Что касается свободного времени, то первые пару вечеров мы посвятили изучению казармы и городка. Вскрыв дверь, прошли на третий этаж – он оказался абсолютно пустым и неотапливаемым, освещения тоже почти не было – на весь этаж горело только две или три лампочки. Зато из окон открывался замечательный вид, правда, вечером были видны лишь отдаленные огоньки в степи. Территория городка оказалась очень маленькой – даже меньше, чем у нас в полку. В отличие от почти пустынных окрестностей, в городке было много деревьев и кустарников, защищавших, наверно, летом от палящего солнца. Под деревьями во многих местах стояли скамейки. Казарма представляла собой трехэтажное П-образное здание из силикатного кирпича. Левее нее стояло еще одно такое же здание – там, как позже выяснилось, жили офицерские семьи, туда же поселили и основную часть наших офицеров. В части первого этажа этого дома, похоже, располагался детский сад – в окнах были видны игрушки, а рядом с домом была оборудована детская площадка. Почти напротив казармы была столовая, чуть дальше за ней – баня. Кроме того, на территории городка был магазин и почта, они работали только до 18 часов и вечером, когда мы приезжали в городок, уже были закрыты. В магазин мне удалось попасть лишь пару раз, сразу после обеда – меня поразила пустота его продуктовых прилавков – кроме какого-то печенья, лимонада, круп и консервов там не было ничего. По сравнению с ним, наш полковой магазин, можно сказать, отличался изобилием. Днем же, приезжая на обед, мы почти всегда видели стоящую передним очередь из офицерских жен, ожидавших привоза молока, которое, как я понял, привозили далеко не всегда. Кстати, во время наших прогулок по городку, мы ни разу не встретили ни одного местного военнослужащего срочной службы, если не считать тех, что дежурили на КПП, однако, они всячески уклонялись от разговоров с нами.

Что касается местного населения, то по утрам мы видели, как они собирались у КПП в ожидании автобусов, развозивших их по местам службы. За школьниками тоже приходил специальный автобус. Кроме них на нем иногда уезжали и жены офицеров, вероятно, в город.

Где-то на третий день моему замкомвзвода Николаю Панасюку вместе ребятами из РТЦ удалось, наконец, оживить телевизор. Показывал он, правда, только одну программу, да и ту плохо, тем не менее, у нас появилась возможность по вечерам смотреть телевизор. Однако, чаще всего по вечерам мы ловили «вражеские голоса» на маленький приемник «Орбита», который взял с собой сержант Федоров со второй батареи – он купил его буквально перед самой поездкой на полигон в полковом магазине. Кстати, почти сразу по возвращении с полигона, на одном из дежурств, этот приемник у него украли – не смотря на все предпринятые меры, найти вора так и не удалось.

Ставший для нас уже привычным распорядок был нарушен в субботу: еще в пятницу на утреннем построении нам объявили, что в субботу после обеда мы идем в баню, в связи с чем все работы в этот день должны быть завершены до обеда, а в воскресенье будет выходной.

Сейчас уже точно не помню, по какой причине мы с сержантом Панасюком и еще несколькими молодыми воинами пришли в баню позже других, отдельно от нашего подразделения, ну да это, в общем-то, и неважно. Почти сразу за нами в раздевалку зашли трое воинов, по виду уроженцев азиатских республик, судя по петлицам – стройбатовцев. Вначале мы не придали этому значения, посчитав, что, возможно, настала очередь помывки их подразделения, хотя нас несколько удивило то, что у них с собой не было ни банных принадлежностей, ни полотенец. Раздевшись, мы прошли в помывочное отделение. В отличие от нашей полковой бани, эта больше напоминала обычную городскую баню: в помывочной были каменные скамьи и тазики. Пока мы готовились к помывке, эти трое тоже зашли в помывочную. Оглядевшись, двое из них вдруг стали недвусмысленно приставать к одному из наших воинов. Первый момент, мы все, скажу честно, несколько растерялись, но сообразив, в чем дело, попробовали их урезонить, однако, это не дало результатов. Только получив «в пятак» они ретировались в раздевалку. Нам не оставалось ничего, как последовать за ними, поскольку у нас возникло подозрение, что они могут прихватить с собой и наши вещи. К счастью, все обошлось – быстро одевшись, они покинули помещение. Так состоялось наше первое и единственное знакомство с местными военнослужащими.

Воскресный день выдался солнечным и теплым. Сразу после завтрака большинство офицеров куда-то уехали на автобусе и двух «буханках». Ответственным в этот день был какой-то молодой лейтенант из РТЦ, который лишь утром зашел в казарму, сказав дежурному, чтоб тот следил за порядком – после этого мы его не видели. Так что мы были предоставлены сами себе. Часть личного состава пошли бродить по городку, часть осталась смотреть телевизор, кто-то, не раздеваясь, завалился спать. Где-то перед обедом к нам с Панасюком подошли двое ребят из РТЦ, принимавших участие в реанимации телевизора, и предложили составить им компанию. Поскольку особых планов у нас не было, пошли с ними на третий этаж. Как выяснилось, у них было припасено несколько флаконов одеколона. Поскольку отказываться было уже неудобно, нам пришлось принять участие в мероприятии. Было видно, что для них эта процедура была не в новинку: содержимое флакона переливалось в кружку и разбавлялось водой, некоторое время отстаивалось, затем фильтровалось через промокашку в другую кружку. После этого кружка пускалась по кругу. На закуску нам были предложены ириски. Не смотря на то, что до армии мне приходилось пить и спирт, этот состав сперва никак не хотел проходить у меня в горло, кое-как все же удалось его проглотить. Вторая порция, правда, пошла уже легче, но удовольствия все равно не доставила. От предложения продолжить «банкет» после обеда мы с Николаем скромно отказались.

Вечером, после ужина в городок стали возвращаться офицеры. Первым приехал автобус. Как позже выяснилось, что он отвозил желающих в город. Через некоторое время вернулись и две «буханки» – их пассажиры были весьма веселы, если не сказать большего. С собой они привезли целый мешок рыбы, который был сразу доставлен на кухню, где наряд во главе с нашим шеф-поваром Пономаревым приступил к ее приготовлению. Рыбы было так много, что ее хватило не только офицерам, которые, похоже, продолжали отмечать удачную рыбалку, но и для нас – буквально перед отбоем дембеля были приглашены в столовую на внеплановый ужин. Правда, осетров, а их было штуки четыре, нам попробовать не дали – Пономарев сказал, что из них ему приказали сделать заливное ко дню окончания стрельб.

Подготовка к стрельбам

Подготовка к стрельбам началась в первый день нашего пребывания на полигоне. Как я уже писал выше, после обеда весь личный состав выехал на объекты. Перед КПП дивизиона наша машина остановилась, и дежурный записал номер машины и количество личного состава, после чего мы въехали на дивизион. Если мне не изменяет память, то вместо ворот там был шлагбаум. Первое, что бросилось в глаза, здание КПП, в отличие от нашего дивизиона, было справа, а здание ППР – слева от центральной дороги. В остальном дивизион практически не отличался от нашего, за исключением, пожалуй, того, что он весь просматривался из конца в конец, поскольку там практически отсутствовала какая-либо растительность – лишь кое-где виднелись островки засохшей травы. Взводные бункера были не обвалованы и буквально торчали бетонными прямоугольниками.

Первую остановку на дивизионе наш грузовик сделал у четвертого взвода, высадив его личный состав, мы же поехали дальше – на дальнюю дорогу нашего пятого взвода и остановились у второй позиции, где спешились, заодно выгрузив привезенные с собой имитаторы. Пока мы выгружались, от бункера к нам подошел подполковник, представившийся командиром взвода – инструктором, к сожалению, память не сохранила ни его имени, ни фамилии. Наш командир взвода старший лейтенант Артухевич построил нас порасчетно и представил ему личный состав взвода, после чего мы все направились к бункеру, куда занесли имитаторы, инструменты и свои противогазы. Сразу выяснилось, что там уже имеется три имитатора, таким образом, их общее число, вместе с нашими, равнялось числу позиций, что в дальнейшем значительно облегчило работу.

Бункер конструктивно не отличался от нашего – тот же коридор и рабочее помещение, правда, в коридоре отсутствовали нары и входные двери были с обеих его сторон, причем, не гермы, а простые деревянные, запиравшиеся на висячие замки. Если мне не изменяет память, то там отсутствовала и фильтро-вентиляцонная установка. От дверей бункера к каждой позиции были проложены дорожки, представлявшие собой деревянные настилы, уложенные на землю. Рядом с бункером были высажены несколько небольших деревьев – пожалуй, единственные на всем дивизионе, перед ними была оборудована курилка. Пространство между дорогами, показавшееся нам вначале абсолютно ровным, в действительности таковым не являлось – оно было слегка холмистым, кое-где высота холмов достигала нескольких метров, тут и там встречались довольно глубокие выемки, напоминавшие воронки от бомб, на дне некоторых из них лежали остатки снега. Во многих местах в земле виднелись какие-то дырки, как позже выяснилось – сусличьи норы. Дивизион окружали три ряда ограждений из колючей проволоки, ближайший из которых был, как и у нас, на бетонных столбах и, по-видимому, был также оборудован сигнализацией. Два других, отстоявших друг от друга метров на двадцать, представляли собой простые ограждения высотой порядка двух метров.

Подполковник разрешил нам перекурить, после чего провел обязательный инструктаж по технике безопасности, обратив особое внимание на правила перемещения по дивизиону, а также, как он выразился, «на общение с местным населением», т.е. с сусликами. По его словам, они могут быть переносчиками различных заболеваний и быть весьма агрессивными. Что касается последнего, то нам за все время пребывания на полигоне, наблюдать этого не довелось, скорее наоборот, суслики проявляли к нам большой интерес при этом, правда, особо к себе не подпуская. По поводу предстоящих боевых стрельб нам было сказано, что перед ними будет проведен дополнительный инструктаж. По окончании инструктажа мы приступили к приемке оборудования – расчеты проверяли комплектность стартовых позиций, а я с Николаем – оборудования бункера – все должно было соответствовать имевшемуся перечню. К нашему удивлению в числе оборудования бункера оказался и пылесос. По окончании приемки нашим командиром взвода и командиром-инструктором был подписан акт приемки, после чего мы могли приступить к работе.

Вообще, подготовка к стрельбам представляла собой проведение на всем оборудовании годовых регламентных работ, на выполнение которых отводилась неделя. Еще летом были составлены план-графики выполнения этих работ отдельно для каждого взвода, для выполнения работ на позиции, а также для электриков и заместителей командиров взводов. Эти план-графики представляли собой перечни необходимых работ с разбивкой по дням и даже часам, а также ответственных за их выполнение, которые обозначались на графике различными цветами и были выполнены на миллиметровке. План-графики для взводов были различны, во-первых, в связи с тем, что для каждой батареи выделялся только один весовой макет ракеты для регулировки тормозов подъемника, во-вторых, из-за того, что работы в распредустройствах взводов не могли производиться одновременно. Кроме того, все взвода, кроме нашего пятого взвода, должны были по очереди проверять свои ПУСы, поскольку у них не было своих имитаторов. В то же время план-графики работ на позициях были абсолютно идентичными и представляли собой детализацию проведения работ – их раздавали всем старшим номерам расчетов. Поскольку в то время у нас в полку отсутствовала какая-либо множительная техника, все эти план-графики рисовались вручную, причем, большую их часть пришлось рисовать мне.

Перед началом регламентных работ надлежало произвести внешний осмотр оборудования и проверить его функционирование. Все выявленные недостатки, в том числе даже повреждения окраски, заносились в дефектационную ведомость и должны были быть устранены в ходе регламентных работ. Нам с Николаем удалось провести дефектацию в первый же день. Насколько я помню, в моей ведомости было порядка двадцати пунктов, самыми серьезными недостатками были дребезг контактов одного из автоматов и необслуженность аккумуляторов, остальные касались в основном всяких мелочей типа плохо затянутых винтов и повреждений окраски. Даже противопожарный щит был полностью укомплектован. В отличие от нашего полка кабельные каналы были в идеальном состоянии, что и понятно, поскольку на полигоне отсутствовали грунтовые воды. На ПУСе Николай обнаружил ненадежное срабатывание одного из реле, которое подлежало замене.

В общем, весь объем регламентных работ на взводе нам с Николаем удалось выполнить за пару дней – в чем-то он помогал мне, а в чем-то – я ему. У расчетов, конечно, работы было значительно больше, но все они шли с опережением графика. За ходом работ постоянно наблюдал командир взвода – инструктор. Скажу честно, меня тогда просто поразило его знание техники не только взвода, но и оборудования РТЦ – он на память помнил схемы электропитания, ПУСа и блоков управления пуском станции, не говоря уж об устройстве подъемников. Кроме него работы контролировал и капитан Швидкий, который буквально бегал по всем взводам батареи. Наш командир взвода, старший лейтенант Артухевич, большую часть времени проводил на позициях, координируя работу расчетов и в чем-то помогая им.

Поскольку регламентные работы на бункере мы с сержантом Панасюком закончили значительно раньше плана, в один из своих приходов на наш взвод капитан Швидкой предложил командиру взвода, что в оставшееся время мы сделаем ремонт помещений бункера, на что тот сразу согласился. Тем более, что во многих местах краска на стенах, особенно в коридоре, уже облупилась – это было отражено и в дефектационной ведомости. Буквально через полчаса к нашему бункеру привезли мешок гипса и несколько бидонов с краской, а также необходимые инструменты и мы с Николаем принялись за работу. Первым делом, там, где было можно, отодрали старую краску, затем зашпатлевали явные дыры – на это у нас ушло всего несколько часов – сказалась практика – предыдущим летом мы ремонтировали бункер дежурного взвода. На следующий день, как я помню, в пятницу, покрасили потолок и стены, а в субботу, перед баней, – пол, оборудование и двери. Кабели, кабельные каналы и печки были покрашены в ходе проведения регламентных работ. Сейчас даже трудно представить, что за такое короткое время мы смогли сделать столь большой объем работ – ведь красили все кисточками, валиков тогда не было! В понедельник, когда мы приехали на взвод, бункер сиял чистотой. Единственно, что осталось неокрашенным, было распредустройство, но туда редко кто заглядывал. Командир взвода – инструктор остался очень доволен нашей работой – по его словам, это был первый ремонт за время его службы на взводе.

В понедельник, насколько я помню, началась т.н. «стыковка со станцией». Целью ее была проверка прохождения команд от РТЦ, их исполнения ПУСом, а также проверка систем индикации. Для этого на все позиции взвода были установлены имитаторы. Первым делом проверялась индикация готовности, затем – имитировался пуск. После этого на каждой из позиций на имитаторах имитировались отказы борта, как на стадии подготовки, так и при пуске – по командам замкомвзвода я переключал соответствующие переключатели на имитаторе, а он в свою очередь докладывал об индикации ПУСа на РТЦ, где, насколько я понимаю, ее сравнивали с полученными сигналами. Заминка случилась на последней позиции – РТЦ не получал какой-то аварийный сигнал. Николай уже стал грешить на обрыв жилы кабеля, однако, подошедший инструктор сразу сказал, что причина отказа находится на стороне станции, и назвал блок, который было необходимо проверить на РТЦ. После этого все проверки завершились удачно, и мы доложили о готовности взвода к боевым стрельбам. В оставшиеся до стрельб дни мы с Николаем, насколько могли, помогали ребятам с других взводов.

Здесь хочется несколько остановиться, и рассказать о нашем командире взвода – инструкторе. Как я уже сказал, к сожалению, не помню ни его имени, ни фамилии. В первый же день он попросил обращаться к нему не по званию, а по имени-отчеству, к нам с Николаем он тоже обращался только по имени. Вообще, он мне запомнился очень открытым человеком: пока мы выполняли работы, он много рассказывал о своей службе, об истории полигона, а также о различных неординарных событиях во время пусков. Из его рассказов мне запомнился один. Во время одного из пусков, произошел аварийный старт ракеты и она, вместо полета по заданной траектории, рухнула на центральную дорогу недалеко от КПП дивизиона. При этом ее двигатель все еще продолжал работать. Дежурный по КПП, выскочив из помещения, мигом перемахнул все три ряда колючей проволоки и бросился в степь. По словам подполковника, всех поразило не столько сама реакция дежурного на падение ракеты, хотя, что такое работающий двигатель мы скоро увидели сами, а то, что он с маху смог перепрыгнуть более чем двухметровые ограждения. Позже, на спортплощадке, он ни разу не смог взять даже значительно меньшую высоту, а здесь – сразу три препятствия! Обратно дежурный вернулся лишь через несколько часов, поскольку, по его словам, успел заблудиться в степи.

В один из первых дней нашего пребывания на полигоне инструктор провел для личного состава нашего взвода экскурсию на четвертую позицию второго взвода или, иначе, первую позицию второй дороги этого взвода. Ее целью было показать, к чему может привести недостаточная подготовка оборудования к пуску. Нашему взгляду предстала довольно жуткая картина: лебедка подъемника была довольно здорово повреждена, особенно, ее штурвальная часть. Стартовый стол отсутствовал, часть болтов его крепления были будто вырваны из бетона. Метрах в двадцати лежал напоминающий цветок расплющенный рассекатель пламени. По словам подполковника, летом с этой позиции проводился испытательный пуск нового типа ракеты. Вследствие того, что перед пуском не были проведены регламентные работы, при старте ракеты не сработали замки отпускания борта на стартовом столе, он был сорван с креплений, после чего от него оторвало рассекатель, расплющив его о землю, а ракета улетела вместе со столом, повредив при этом и подъемник. Мне трудно сказать, насколько этот рассказ соответствовал действительности, но после этого наши расчеты обслуживали технику более тщательно, причем, даже после возвращения с полигона.

Нельзя сказать, что все время на дивизионе занимались только работой – иногда случались и перерывы. Это время мы обычно проводили в курилке, наблюдая со стороны за сусликами. Оказалось, что их на территории взвода довольно много. Как только солнце начинало пригревать, они вылезали из своих нор, чаще всего вставая перед ними столбиками, оглядывая все вокруг, и начинали пересвистываться. Иногда они подбегали к нам довольно близко, будто изучая, кто посмел вторгнуться на их территорию. Несмотря на их юркость и на запрет, нам насколько раз удавалось поймать их и разглядеть, что называется вблизи – они были очень симпатичны и чем-то напоминали белок. Пойманные, они обычно не выказывали агрессивности, скорее наоборот, особенно, если им предлагали кусочек печенья или хлеба. Однажды кто-то даже привез суслика в казарму. Он жил у нас несколько дней, непрестанно бегая по казарме и свистя. Лишь ночью он забивался куда-то в угол. Кормили его крупой, принесенной с кухни. Мы даже думали забрать его с собой, но в один из вечеров кто-то из воинов случайно наступил на него и он погиб. Помню, мы даже хотели побить этого неуклюжу, но ограничились внушением.

Читать дальше

Вернуться к началу воспоминаний

Вернуться к предыдущей части

Глава 6. Поездка на полигон

Подготовка к поездке на полигон

Впервые разговоры о предстоящей поездке на полигон начались у нас в полку где-то в начале 1972 года. В конце февраля месяца была определена примерная дата выезда: последняя неделя июля. С начала марта началась усиленная подготовка расчетов – практически каждый день они занимались боевой работой, одновременно шли тренировки расчетов РТЦ. Другие подразделения также готовились к поездке, особенно водители – в их задачу входила подготовка тягачей и заправщиков. Офицерам в связи с этим были отменены все отпуска.

Кроме этого дежурным взводам была поставлена задача по заготовке дров – за неделю было необходимо заготовить не менее кубометра дров, причем, только березовых. Для этой цели по всему дивизиону были повалены почти все взрослые березы. Окончательная распиловка и колка дров проводилась уже рядом с казармой дежурных взводов. К маю месяцу позади казармы образовалась внушительных размеров поленница.

Где-то в конце мая стало известно, что поездка на полигон переносится на ноябрь месяц. Тренировки расчетов стали сворачиваться, офицеры пошли в отпуска. Тягачи, подготовленные для выезда на полигон, в ускоренном порядке переоборудовали под бортовые машины и в июне месяце отправили на уборочную. В августе месяце вновь начались тренировки расчетов, продолжавшиеся до середины сентября, когда поездка на полигон вновь была отложена, теперь до февраля месяца 1973 года. Как нам сказали, в связи со вспышкой холеры.

Подготовка возобновилась в ноябре месяце. Теперь основной упор делался на подготовку молодого пополнения, с тем, чтобы за два месяца научить их работать не хуже старослужащих. В январе-феврале тренировки расчетов проводились не только днем, но и ночью, поскольку в дневное время на все расчеты не хватало учебных ракет. Водители вновь готовили автомобили – многие из них вернулись с уборочной в весьма плачевном состоянии. Дежурные взвода в свободное время вязали вязанки дров, для чего на дивизион была привезена целая бобина алюминиевого провода.

Где-то во второй половине февраля полк был снят с боевого дежурства, дежурные ракеты были перевезены на площадку ППР, из бункеров в городок были вывезены имитаторы и комплекты инструментов, которые перед этим были доукомплектованы, после чего все бункера были опечатаны. Также в городок были вывезены и все заготовленные дрова. Далее начался заключительный этап подготовки к поездке, который, почему-то состоял в основном в строевой подготовке.

Выезд на полигон

К сожалению, в памяти не отложилось точной даты выезда на полигон, по-моему, мы выезжали после Дня Советской Армии, но вот какого числа – не помню. Но это, в данном случае, наверно, не имеет особого значения. За несколько дней до выезда были утверждены списки личного состава, выезжающего на полигон, в который вошли не только боевые расчеты и водители, но и воины из хозвзода. Личный состав, остававшийся в полку, всего человек тридцать-сорок, должен был во время нашего отсутствия нести караульную службу и обеспечивать жизнедеятельность всех объектов полка. Насколько я помню, на дивизионе оставалось десять человек – один в казарме дежурного взвода, остальные – на ППР. Кроме того, была определена очередность выезда. В первой партии выезжали все транспортные средства полка, планировавшиеся для поездки на полигон, и личный состав, отвечавший за погрузку на эшелон. Мне удалось попасть как раз в первую партию, состоявшую в основном из личного состава батарей.

За день до выезда нам всем были выданы вещмешки, в которые мы сложили свои личные вещи. В день отъезда туда же мы упаковали и простыни с наволочками. Где-то к обеду в городок пришла колонна крытых грузовиков, по-моему, из какой-то части внутренних войск. Большая часть из них была направлена к складам, где осуществлялась погрузка различного снаряжения. Погрузку осуществлял личный состав, который должен был уезжать во вторую очередь, а тем, кто попал в список первой очереди, разрешили после обеда спать. Три грузовика было припарковано на плацу - они предназначались для перевозки личного состава.

После ужина для всех отъезжающих был проведен инструктаж о правилах поведения во время движения, а также по технике безопасности при погрузке на эшелон. По его окончании началось формирование колонны из тягачей и заправщиков, замыкала ее автомастерская. К этому времени к КПП уже подъехали автомобили сопровождения ВАИ с мигалками. Через некоторое время последовала команда на посадку. С собой мы взяли вещмешки и противогазы, а также ящики с имитаторами. Кроме нас в первую партию входили и военнослужащие хозвзода, причем, часть из них, в отличие от нас, выезжали с оружием. Мне удалось занять самое хорошее место – в углу у заднего борта, что обеспечило хороший обзор во время движения и позволило запомнить весь путь. После того, как мы расселись, к нашей и соседней машине были прицеплены две походные кухни, к третьей – бочка с водой.

Около 22 часов колонна начала движение. Впереди ехало два автомобиля ВАИ с включенными мигалками, за ними командирский УАЗик, потом грузовики с личным составом и снаряжением, а за ними тягачи и спецмашины. Колонну замыкали автомастерская и автомашина ВАИ. На Калужское шоссе мы выезжали не кратчайшим путем, а по дороге, идущей к РТЦ, после чего повернули на бетонку и лишь затем выехали на шоссе. При этом все движение на перекрестке шоссе с кольцевой дорогой было перекрыто дежурившим там нарядом ВАИ. Скорость, с которой мы ехали, была небольшая, наверно, порядка 40 – 50 км/час, а длина колонны составляла около километра. Хорошо, что в это время на шоссе уже было сравнительно мало машин, тем не менее, представляю, как ругались водители, вынужденные ехать позади нашей колонны.

Перед въездом в город, не доезжая Теплого Стана, колонна остановилась и майор, ехавший в машине ВАИ, вместе с подполковником Ивановым, проверили состояние машин колонны и еще раз проинструктировали водителей и старших машин о правилах движения по городу, после чего колонна продолжила движение. В Москву мы въехали где-то в половине двенадцатого, большинство жителей уже спали, улицы были пустынны, лишь на остановках общественного транспорта местами стояло по несколько человек, изредка проезжали машины. Маршрут нашего движения, насколько я помню, проходил по улицам Профсоюзной, Вавилова, Орджоникидзе, Дубининской и Жукову проезду. В начале первого ночи колонна въехала на грузовой двор Москвы Павелецкой товарной, где нас уже ждал военный комендант.

Грузовой двор, куда мы въехали, был сравнительно небольшой, окруженный деревянными пакгаузами, и рампой с пандусом. С другой стороны рампы уже стоял состав, состоящий, по-моему, из двух крытых вагонов и из пяти или шести платформ. Если бы не комендант, руководивший маневрами автомобилей, то наша автоколонна могла бы там и не поместиться – грузовики были направлены направо, к рампе, тягачи – налево, к пандусу. Кстати, просматривая сейчас снимки из космоса, мне так и не удалось найти то место, где находился этот грузовой двор, хотя, конечно, за прошедшие годы многое могло быть перестроено. После того, как машины были распределены по грузовому двору, комендант со старшими офицерами пошли, по их словам, оформлять документы. Погрузкой назначили командовать капитана Швидкого, помогали ему командиры взводов и прапорщики. В первую очередь было выставлено оцепление, в которое вошли те воины хозвзода, что ехали с оружием – их было человек десять. После этого мы выгрузили ящики с имитаторами и поставили их на рампе рядом со стеной пакгауза, туда же были выгружены две пятидесятилитровые фляги из командирского УАЗика, как позже выяснилось – со спиртом. Для охраны этого груза был выставлен вооруженный пост охраны. Рядом мы сложили свои вещмешки и противогазы, чтобы они не мешали, после чего приступили к работе.

В нашу задачу входило быстро разгрузить машины и загрузить все имущество в вагоны. Крайний вагон был определен под кухни – в него мы закатили обе полевые кухни и бочку с водой – с ней пришлось помучиться, поскольку она была весьма тяжелой, хорошо еще, что на рампу ее завез грузовик. Мне и электрику дивизиона сержанту Княгинину было поручено обеспечить освещение в вагонах, для чего в вагоны были установлены танковые аккумуляторы, причем, в кухонный вагон их было поставлено две штуки – по одному с каждой стороны, от которых мы выполнили проводку и на стенах вагона закрепили лампочки. Пока часть личного состава крепила кухни и бочку в первом вагоне, остальные загружали второй вагон. На наше удивление, большая часть груза была строительными материалами – их нам было приказано грузить в первую очередь и аккуратно складировать в правой части вагона. В их число входили различные пиломатериалы – брус и доски – всего, наверно, порядка 10 кубометров, десятки листов фанеры, несколько сотен листов шифера, пара кубометров шамотного кирпича и мешки с цементом, несколько десятков бидонов с различными красками, а также ящики с гвоздями. У нас даже создалось впечатление, что мы едем не на полигон, а какую-либо ударную стройку, однако, капитан Швидкий сказал, что это заказ руководства полигона. По окончании погрузки все стройматериалы были надежно закреплены с использованием досок, приколоченных к стенам вагонов. В левую часть второго вагона сгружалось имущество полка – комплекты инструментов, мешки с бельем и еще много всякой всячины. В последнюю очередь туда загрузили продукты: крупы, макароны, картошку, ящики с тушенкой, бочки с соленьями и мешки с хлебом – все это расставлялось и закреплялось в соответствии с указаниями начальника столовой. Часть продуктов было погружено в первый вагон, куда, кроме того, были занесены металлические столы для разделки, комплекты кухонной посуды, а также термосы. В самую последнюю очередь в кухонный вагон были загружены и дрова, для которых был сооружен специальный отсек. Разгрузка автомобилей заняла у нас где-то около двух часов, после чего все грузовики и автомастерская, в сопровождении автомобилей ВАИ, уехали обратно в полк за второй партией военнослужащих. Погрузка снаряжения в вагоны и закрепление в них груза была закончена где-то около четырех часов утра.

Одновременно, под руководством офицеров, шла погрузка тягачей и другой автотехники на платформы. На каждую платформу грузили по два автомобиля. После того, как автомобиль занял свое место на платформе, под его колеса подкладывались деревянные бобышки, которые, в свою очередь, приколачивались гвоздями к настилу платформы, после чего автомобиль дополнительно крепился к платформе петлями из толстой стальной проволоки. По окончании крепления водители закрывали ветровые стекла автомобилей щитами, которые выпиливались из листов фанеры. С погрузкой автомобилей у нас вышла заминка: на две последние платформы автомобили не могли заехать, поскольку они стояли за пределами рампы и у одной из них отсутствовал торцевой борт. Использовать же уже погруженные пиломатериалы для устройства «моста» капитан Швыдкий не разрешил. Попытки найти коменданта с тем, чтобы он вызвал маневровый тепловоз для осадки состава, также не увенчались успехом. Тогда было принято решение подвинуть состав своими силами вручную. Скажу честно, до этого я даже не предполагал, что можно вообще сдвинуть с места даже один груженый вагон, тем не менее, это нам удалось, причем, довольно легко. Сложнее оказалось остановить наш состав после того, как он набрал некоторую скорость. На наше счастье, на рампе рядом с пакгаузом лежало несколько железнодорожных башмаков, которыми мы и воспользовались. Таким образом была решена проблема с погрузкой оставшихся автомобилей.

Часов в пять утра к нашему составу со стороны платформ с автотранспортом прицепили пять пассажирских вагонов – три плацкартных и два купейных. и нам разрешили занять в них места. Первый от платформ вагон был выделен для военнослужащих хозвзвода и РТЦ, второй – для нашей батареи и третий – для второй батареи. Купейные выгоны предназначались для офицеров – в один из них сразу были занесены фляги, до этого стоявшие рядом с имитаторами. Имитаторы, принадлежавшие нашей батареи, мы загрузили в свой вагон и разместили в первых двух отсеках – они заняли все место между нижними полками. Для себя я выбрал вторую полку в середине вагона, сразу застелив ее – тюфяки и подушки там были, а одеяла нам выдала проводница, постельное же белье у нас было с собой. После этого, не раздеваясь, я залез на полку и сразу уснул. Поспать, правда, особо не удалось – около шести часов утра прибыл остальной личный состав батареи и стал занимать свободные места. Размещением личного состава руководили командиры взводов, стараясь разместить всех повзводно. Как выяснилось, на всех обычных мест не хватает, поэтому молодежь была вынуждена занять третьи полки. Меня, как и еще нескольких старослужащих, входивших в первую партию, и уже занявших места, решили не перемещать. Когда все расположились, были назначены дежурный и дневальные. Через некоторое время в наш вагон пришел капитан Швидкий и провел дополнительный инструктаж – в пути следования всем нам надлежало следовать указаниям проводков и запрещалось выходить из вагонов даже на станциях, исключение делалось только для наряда, который должен был доставлять пищу из кухонного вагона.

Пока все размещались, связисты протянули через вагон телефонный провод и в рабочем купе проводника установили телефонный аппарат. Как я понял, телефоны были установлены во всех вагонах, в том числе и кухонном, поскольку скоро оттуда позвонили и сообщили, что завтрак готов и дневальные направились его получать. Тогда же выяснилось, что силами одного наряда доставить в вагон за один заход все, что полагалось, невозможно, поэтому было принято решение, что в дальнейшем на кухню кроме наряда будут командироваться еще три-четыре воина.

Кстати, расположение вагонов с личным составом вдали от вагона с кухней пару раз было причиной задержки приема пищи: наряд уходил в кухонный вагон за термосами, но за время стоянки не успевал вернуться обратно, хотя первый завтрак прошел у нас без приключений – наш состав все еще стоял у рампы, только кухонный вагон был за ее пределами. Кроме того, неудачное, если не сказать неправильное, формирование состава сказалось и на работе кухни. Поскольку кухонный вагон оказался последним в составе, то, по словам нашего шеф-повара Пономарева, по пути на полигон надо было быть цирковым артистом, чтобы приготовить обед – настолько сильно кухонный вагон раскачивало на ходу.

Около десяти часов утра к нашему составу прицепили локомотив – мы это сразу почувствовали, поскольку удар был довольно сильным, и примерно через полчаса состав тронулся. Первый день поездки пролетел незаметно – большую часть времени я, да и все остальные, проспали. Офицеры, похоже, тоже отдыхали, поскольку лишь пару раз в вагон приходил кто-то из командиров взводов. Просыпались мы только тогда, когда с кухни приносили еду. Только к вечеру все как-то оживились, однако, поскольку уже смеркалось, смотреть в окно уже было не на что. Так что довольно скоро все снова легли спать.

Второй день пути начался для нас с команды дежурного «Подъем!». Было еще раннее утро, мы стояли на какой-то большой станции. Вдали виднелось здание вокзала, по надписи на котором мы определили, что находимся на станции Поворино. При этом у меня, да и не только, создалось впечатление, будто мы переместились на машине времени на несколько десятилетий назад. Причиной этого было увиденное на перроне: там стояло несколько повозок, запряженных лошадями, все люди были одеты в ватники, вместо обуви – сапоги, женщины в толстых шерстяных платках, завязанных крест-накрест поверх ватников, на головах у мужчин – треухи. Вместо багажа – мешки, узлы и свертки. Некоторым диссонансом казалась только дежурная по станции, одетая в современную форму железнодорожника. Подошедший поезд оказался вполне современным. После его отхода прибывшие пассажиры складывали свои мешки на телеги и садились туда сами, после чего экипажи уезжали с перрона. Мы предположили, что эти повозки заменяли местному населению такси.

Через некоторое время прибыл завтрак после которого в вагоне появились и офицеры. Нам было объявлено, что днем будут проводиться занятия, поэтому для начала нам всем надлежало достать конспекты по политической подготовке и сесть ближе к проходу. Занятия проводил замполит батареи. Пока поезд стоял на станции, мы, в общем-то, слышали, что он говорил, однако, после начала движения его уже слышали в лучшем случае два ближайших отсека. Видя бесполезность проведения занятий в таком виде, им было принято решение проводить занятия повзводно, для чего каждый из командиров взводов собрал свой личный состав в одном из отсеков. Однако и это не дало желаемых результатов, после чего нам всем было разрешено заниматься своими делами. Поскольку за предыдущие сутки все уже достаточно выспались, основным занятием стало рассматривание пейзажей за окном. Несколько раз мы ненадолго останавливались на каких-то полустанках для пропуска поездов, но ничего примечательного мне больше не запомнилось.

Уже начинало смеркаться, когда проводница сказала нам, что мы подъезжаем к Волгограду. Все, естественно, прильнули к окнам, чтобы рассмотреть знаменитый город и его жителей, однако, нас ждало разочарование – по словам проводницы, наш поезд поехал в объезд города и скоро остановился на какой-то товарной станции. По прошествии некоторого времени мы вновь начали движение, как выяснилось, на сортировочную горку – это я определил по наличию на путях вагонных замедлителей и здания маневровой диспетчерской. До сих пор я видел модели замедлителей в музее железнодорожного транспорта в Ленинграде, теперь же увидел воочию – у нас дома замедление составов на горке производилось тормозными башмаками – еще со школы я очень интересовался всем, что связано с железной дорогой. Судя по срабатыванию вагонных замедлителей, наш состав, в нарушение правил, спускали с горки отцепом, без локомотива. Это подтвердилось, когда наш состав с большой силой ударился в другой состав, уже стоявший в сортировочном парке. Не представляю, что в этот момент происходило в кухонном вагоне, но у нас кое-кто в этот момент не смог удержаться на ногах.

На сортировочной станции мы простояли почти до десяти часов вечера. Когда мы, наконец, тронулись, было уже темно, хотя мы все еще не теряли надежду увидеть знаменитый монумент Родине-Матери, который должен был подсвечиваться прожекторами. Однако, въехав в город, мы попали в пелену тумана, не позволявшего видеть ничего дальше сотни метров. Даже пересекая Волгу по плотине Волжской ГЭС, мы смогли разглядеть только ее ближайшие к железнодорожному полотну строения – все остальное было закрыто плотным туманом, правда, вполне оценили ее протяженность.

Поспать нам этой ночью не удалось – через пару часов мы остановились на какой-то станции и от нашего состава отцепили цистерны, к которым был прицеплен наш поезд в Волгограде. По прошествии некоторого времени наш поезд поехал в обратном направлении на какую-то боковую ветку. Так мы ехали довольно долго, огни станции удалялись, вокруг не было видно ни одного здания, только где-то вдалеке кое-где виднелись отдельные огоньки. Через некоторое время в вагон пришли офицеры, была дана команда «Подъем!», после чего нам было приказано собирать свои вещи и готовиться к выгрузке. Скоро впереди показалось освещенное пространство. Вдоль дороги стояли какие-то сооружения, напоминавшие баки различных размеров, соединенные хитросплетениями труб. Многие из них были обмурованы изоляцией, над некоторыми, в свете фонарей, клубился не то пар, не то дым, в основном белого цвета, но местами и разноцветный. Все это напоминало кадры какого-то фантастического фильма.

Проехав еще немного, наш поезд остановился у длинной освещенной платформы, с другой стороны которой стояло с десяток крытых грузовиков. Нам была дана команда выходить из вагона и строиться повзводно. Была глубокая ночь, и рассмотреть что-либо вокруг было невозможно, единственно, что сразу бросилось в глаза – это отсутствие снега, хотя было довольно холодно. Командиры взводов проверили наличие личного состава и доложили командиру полка. Из молодых воинов была сформирована группа, которая должна была обеспечить выгрузку снаряжения, остальным было приказано рассаживаться по грузовикам. Для офицеров невдалеке стояло два автобуса. По окончании посадки все автомашины двинулись куда-то вглубь степи.

Ехали мы недолго, наверно, не более получаса, после чего, проехав через КПП, въехали на территорию городка – при скудном освещении просматривались окружающие плац деревья и несколько строений. После того, как машины остановились, подполковник Иванов, ехавший впереди колонны на ГАЗике, приказал вылезать и строиться. Здесь нас уже ждали: на плацу нас встречали несколько офицеров и прапорщик. После очередной проверки наличия личного состава нам было приказано следовать в казарму. Казармой оказалось трехэтажное здание, стоявшее несколько в стороне, на дверях висел большой амбарный замок, который, похоже, уже довольно долго, пытался открыть прапорщик, который был в числе встречавших нас на плацу. Наконец, замок со скрежетом открылся и мы, вслед за прапорщиком и подполковником Ивановым, справа по одному, прошли внутрь и стали подниматься на второй этаж. Здесь нашим глазам открылось большое помещение, сплошь уставленное двухярусными койками, на части которых висели бирки «1-й взвод», «2-й взвод» и так далее. Таким образом уже заранее были распределены места для всех подразделений и нам оставалось только выбрать себе место в пределах отведенной для подразделения зоны. Очень скоро все разместились и заснули, я даже не слышал, как приехал личный состав, занятый на разгрузке вагонов. Подъем был назначен на 9:00.

Жизнь на полигоне

Утро первого дня на полигоне выдалось солнечным. Да и вообще, все время, что мы были на полигоне, погода нас радовала: лишь один день с утра шел небольшой снежок, да и тот очень скоро растаял. По утрам, правда, всегда было еще холодно, но к обеду становилось значительно теплее и если светило солнце, то температура повышалась иногда до 15 градусов – столько показывал термометр, установленный в будке рядом со взводным бункером.

Пока молодежь бегала на физзарядку, мы привели себя в порядок и немного осмотрелись вокруг. Из окон казармы открывался вид на бескрайние просторы степи. Если ночью где-то вдали были видны огни, то сейчас нигде не было видно никаких признаков ни жилья, ни каких-либо сооружений. Почти сразу за казармой проходила довольно высокая кирпичная ограда, окружавшая, как позже выяснилось, весь городок. Прямо напротив, в ограде была металлическая дверь с навесным замком. За оградой, насколько я помню, было что-то наподобие огородов. В углу казармы на тумбочке стоял видавший виды телевизор, но все наши попытки его включить не увенчались успехом. По бокам жилого помещения располагались туалеты и умывальные комнаты, а также две лестницы, двери одной из них были намертво заколочены. Между лестницами располагалось два или три, точно уже не помню, учебных класса, двери которых также были заколочены, но через щели было видно, что они все завалены поломанной мебелью.

Скоро последовала команда идти на завтрак. Стоит заметить, что за время нахождения на полигоне, ни в одном из подразделений не проводилось утренних тренажей, даже утренние осмотры проводились от случая к случаю. Возможно, это было связано с тем, что офицеры, если и появлялись в расположении, то лишь после завтрака. Да и в столовую там мы никогда не ходили строем, зачастую, по объективным причинам, но об этом несколько позже.

По пути в столовую, находившуюся почти напротив казармы, увидели дымящиеся рядом с ней походные кухни. На входе в столовую меня и Княгинина остановил майор Первушин и сказал, чтобы мы после завтрака остались в столовой – есть работа. В столовой же было всем объявлено, что после завтрака в расположении будут проводиться политзанятия – это были единственные занятия, которые проводились на полигоне строго по расписанию – ни строевых, ни каких-либо других занятий не проводилось.

После завтрака выяснилась причина, по которой нас с Княгининым попросил остаться майор Первушин – на кухне столовой были проблемы с электропитанием: при включении плиты сразу выбивало автомат защиты, а из котлов включался только один, да и тот не на полную мощность. Именно из-за этого завтрак и готовился на походных кухнях. Поскольку ни схемы электропитания, ни местных электриков найти не удалось, поиск причин неисправностей занял у нас довольно много времени. Как выяснилось, все они были делом рук какого-то «умельца», сделанных целенаправленно, причем, в самых неудобных для доступа местах. Тем не менее, к обеду мы смогли все наладить, и ужин уже готовился на кухне. Скажу честно, мне до сих пор не понятно, кем и с какой целью это было сделано – этой столовой, насколько я понял, пользовались только полки, прибывающие на стрельбы.

В общем, в тот день мы с Княгининым на политзанятия не попали – пока устраняли неполадки, подошло время обеда. Как выяснилось, кроме политзанятий был проведен инструктаж личного состава о правилах поведения в городке и на объектах, главным из которых был запрет самостоятельно покидать их территорию. Также было объявлено, что после обеда все выезжают на объекты. Кроме того, каждому был выдан пропуск-вкладыш – мне его вручил капитан Швидкий уже после обеда. Как было сказано, во время нахождения на полигоне его надо было всегда иметь с собой и предъявлять по первому требованию. Этот пропуск у меня сохранился – на нем указаны звание, фамилия, имя, отчество, срок действия (почему-то до конца марта 1973 года) и стоят две небольшие печати в виде звездочек с вписанными в них окружностями, внутри которых цифры «31» и «32». Только теперь я понял их значение – эти цифры обозначают номера площадок, куда я имел право доступа.

Сразу после обеда было объявлено общее построение с противогазами, где нам было объявлено, что мы выезжаем на объекты для приемки оборудования – на краю плаца нас уже ждали грузовики. После проверки наличия личного состава нам было указано какой взвод в какой грузовик должен садиться. Командиры взводов должны были ехать вместе с нами, для старших офицеров выделялся автобус. Во время посадки старший машины – прапорщик из местных – пересчитал нас всех и по окончании посадки записал количество на листок. При проезде через КПП количество пассажиров сообщалось дежурному по КПП, который, перед выпуском машины, записывал его в журнал. То же самое делалось и при въезде-выезде на КПП дивизиона. Насколько я понимаю, таким образом обеспечивалось то, чтобы никто не мог случайно остаться на объекте.

С этого дня вся наша жизнь проходила между городком и объектами, других занятий, за исключением политзанятий, не проводилось. По утрам, после подъема, молодежь убегала на физзарядку, после которой следовали водные процедуры, и давалось время на приведение себя в порядок. После этого все шли на завтрак. Основная масса офицеров, за исключением старших офицеров, принимала пищу вместе с нами, но за отдельным столом. Через некоторое время проводилось общее построение, к которому на автобусе приезжали и старшие офицеры. На построении ставились задачи на текущий день – в основном, чисто формально. По окончании построения все загружались в грузовики и разъезжались по объектам. На обед нас снова привозили в городок, а по его окончании – вновь на дивизион. Вечером мы возвращались в городок прямо на ужин. После ужина наступало свободное время, которое каждый проводил по своему усмотрению. Перед отбоем в казарму приходил кто-либо из офицеров и выгонял всех на вечернюю прогулку, которая проходила с обязательным пением песен, поскольку довольно часто в это время в городок приезжал подполковник Иванов. После прогулки, как это и положено, проводилась вечерняя проверка, на которой обязательно присутствовал кто-то из офицеров, и объявлялся отбой.

Что касается свободного времени, то первые пару вечеров мы посвятили изучению казармы и городка. Вскрыв дверь, прошли на третий этаж – он оказался абсолютно пустым и неотапливаемым, освещения тоже почти не было – на весь этаж горело только две или три лампочки. Зато из окон открывался замечательный вид, правда, вечером были видны лишь отдаленные огоньки в степи. Территория городка оказалась очень маленькой – даже меньше, чем у нас в полку. В отличие от почти пустынных окрестностей, в городке было много деревьев и кустарников, защищавших, наверно, летом от палящего солнца. Под деревьями во многих местах стояли скамейки. Казарма представляла собой трехэтажное П-образное здание из силикатного кирпича. Левее нее стояло еще одно такое же здание – там, как позже выяснилось, жили офицерские семьи, туда же поселили и основную часть наших офицеров. В части первого этажа этого дома, похоже, располагался детский сад – в окнах были видны игрушки, а рядом с домом была оборудована детская площадка. Почти напротив казармы была столовая, чуть дальше за ней – баня. Кроме того, на территории городка был магазин и почта, они работали только до 18 часов и вечером, когда мы приезжали в городок, уже были закрыты. В магазин мне удалось попасть лишь пару раз, сразу после обеда – меня поразила пустота его продуктовых прилавков – кроме какого-то печенья, лимонада, круп и консервов там не было ничего. По сравнению с ним, наш полковой магазин, можно сказать, отличался изобилием. Днем же, приезжая на обед, мы почти всегда видели стоящую передним очередь из офицерских жен, ожидавших привоза молока, которое, как я понял, привозили далеко не всегда. Кстати, во время наших прогулок по городку, мы ни разу не встретили ни одного местного военнослужащего срочной службы, если не считать тех, что дежурили на КПП, однако, они всячески уклонялись от разговоров с нами.

Что касается местного населения, то по утрам мы видели, как они собирались у КПП в ожидании автобусов, развозивших их по местам службы. За школьниками тоже приходил специальный автобус. Кроме них на нем иногда уезжали и жены офицеров, вероятно, в город.

Где-то на третий день моему замкомвзвода Николаю Панасюку вместе ребятами из РТЦ удалось, наконец, оживить телевизор. Показывал он, правда, только одну программу, да и ту плохо, тем не менее, у нас появилась возможность по вечерам смотреть телевизор. Однако, чаще всего по вечерам мы ловили «вражеские голоса» на маленький приемник «Орбита», который взял с собой сержант Федоров со второй батареи – он купил его буквально перед самой поездкой на полигон в полковом магазине. Кстати, почти сразу по возвращении с полигона, на одном из дежурств, этот приемник у него украли – не смотря на все предпринятые меры, найти вора так и не удалось.

Ставший для нас уже привычным распорядок был нарушен в субботу: еще в пятницу на утреннем построении нам объявили, что в субботу после обеда мы идем в баню, в связи с чем все работы в этот день должны быть завершены до обеда, а в воскресенье будет выходной.

Сейчас уже точно не помню, по какой причине мы с сержантом Панасюком и еще несколькими молодыми воинами пришли в баню позже других, отдельно от нашего подразделения, ну да это, в общем-то, и неважно. Почти сразу за нами в раздевалку зашли трое воинов, по виду уроженцев азиатских республик, судя по петлицам – стройбатовцев. Вначале мы не придали этому значения, посчитав, что, возможно, настала очередь помывки их подразделения, хотя нас несколько удивило то, что у них с собой не было ни банных принадлежностей, ни полотенец. Раздевшись, мы прошли в помывочное отделение. В отличие от нашей полковой бани, эта больше напоминала обычную городскую баню: в помывочной были каменные скамьи и тазики. Пока мы готовились к помывке, эти трое тоже зашли в помывочную. Оглядевшись, двое из них вдруг стали недвусмысленно приставать к одному из наших воинов. Первый момент, мы все, скажу честно, несколько растерялись, но сообразив, в чем дело, попробовали их урезонить, однако, это не дало результатов. Только получив «в пятак» они ретировались в раздевалку. Нам не оставалось ничего, как последовать за ними, поскольку у нас возникло подозрение, что они могут прихватить с собой и наши вещи. К счастью, все обошлось – быстро одевшись, они покинули помещение. Так состоялось наше первое и единственное знакомство с местными военнослужащими.

Воскресный день выдался солнечным и теплым. Сразу после завтрака большинство офицеров куда-то уехали на автобусе и двух «буханках». Ответственным в этот день был какой-то молодой лейтенант из РТЦ, который лишь утром зашел в казарму, сказав дежурному, чтоб тот следил за порядком – после этого мы его не видели. Так что мы были предоставлены сами себе. Часть личного состава пошли бродить по городку, часть осталась смотреть телевизор, кто-то, не раздеваясь, завалился спать. Где-то перед обедом к нам с Панасюком подошли двое ребят из РТЦ, принимавших участие в реанимации телевизора, и предложили составить им компанию. Поскольку особых планов у нас не было, пошли с ними на третий этаж. Как выяснилось, у них было припасено несколько флаконов одеколона. Поскольку отказываться было уже неудобно, нам пришлось принять участие в мероприятии. Было видно, что для них эта процедура была не в новинку: содержимое флакона переливалось в кружку и разбавлялось водой, некоторое время отстаивалось, затем фильтровалось через промокашку в другую кружку. После этого кружка пускалась по кругу. На закуску нам были предложены ириски. Не смотря на то, что до армии мне приходилось пить и спирт, этот состав сперва никак не хотел проходить у меня в горло, кое-как все же удалось его проглотить. Вторая порция, правда, пошла уже легче, но удовольствия все равно не доставила. От предложения продолжить «банкет» после обеда мы с Николаем скромно отказались.

Вечером, после ужина в городок стали возвращаться офицеры. Первым приехал автобус. Как позже выяснилось, что он отвозил желающих в город. Через некоторое время вернулись и две «буханки» – их пассажиры были весьма веселы, если не сказать большего. С собой они привезли целый мешок рыбы, который был сразу доставлен на кухню, где наряд во главе с нашим шеф-поваром Пономаревым приступил к ее приготовлению. Рыбы было так много, что ее хватило не только офицерам, которые, похоже, продолжали отмечать удачную рыбалку, но и для нас – буквально перед отбоем дембеля были приглашены в столовую на внеплановый ужин. Правда, осетров, а их было штуки четыре, нам попробовать не дали – Пономарев сказал, что из них ему приказали сделать заливное ко дню окончания стрельб.

Читать дальше

Вернуться к началу воспоминаний

Вернуться к предыдущей части

Глава 5. Отпуск

Как я уже писал выше, с приходом в полк замполита майора Яшина, личному составу стали предоставлять краткосрочные отпуска. Больше всего отпусков во время моей службы было объявлено на 7 ноября 1972 года и на День части 14 марта 1973 года – после поездки на полигон.

Праздник 7 ноября я встречал на дежурстве, насколько я помню, утром как раз вернулся с ночной смены на бункере. Поспать в этот день не удалось: в 11:00 объявили торжественное построение по случаю праздника. Через несколько минут подъехал ГАЗик, из которого вышли начальник штаба подполковник Хромов, замполит полка майор Яшин и командир дивизиона подполковник Фокин. Поздравив всех нас с праздником, подполковник Хромов зачитал приказ, согласно которому, в ознаменование очередной годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, присваивались очередные звания – несколько человек из состава дежурной смены получили повышение. Далее следовало: «предоставить краткосрочный отпуск с поездкой на Родину» и опять перечисление должностей и фамилий. И вдруг, среди них называется и моя фамилия. Не помню, ответил ли я как это положено по Уставу, наверно, все же ответил, но после этого я уже ничего не слышал, хотя и помню, что дальше перечислялись еще какие-то поощрения, но это меня уже не касалось.

После построения все стали поздравлять перечисленных в приказе, в числе других меня поздравил и майор Яшин. Подошел ко мне и подполковник Фокин, но вместо поздравления он буквально пошипел: «Если бы не штабисты, отдыхал бы ты на гауптвахте!». Следует сказать, что к этому моменту не прошло еще и месяца, как он в очередной раз нашел спрятанный в распредщите дежурного бункера радиоприемник.

Как выяснилось, объявление отпуска еще не значило, что в него сразу отпустят – еще две недели после оглашения приказа я просидел на дежурстве. Лишь в конце ноября месяца меня сменили с боевого дежурства, сказав, что на следующей неделе я смогу уехать в отпуск. Поскольку к этому времени у меня на дежурном взводе уже образовалась довольно внушительная библиотека из учебников, что прислали мне из дома для подготовки в институт, встал вопрос: куда их деть. Тащить с собой их в городок мне не хотелось, отдавать в каптерку дежурных взводов – тем более, поскольку в одной из моих книг, оставленных там ранее, были вырваны несколько страниц, по-видимому, кому-то они потребовались для посещения туалета. Поэтому я решил их спрятать в бункере своего пятого взвода, надеясь, что их там не найдут.

После смены с дежурства, в понедельник, меня вызвали в штаб, где в строевой части у меня спросили, куда я поеду – оказывается, в отпуск можно было поехать не только домой, но и в любое место Советского Союза, но я выбрал поездку домой. Мне было сказано придти за документами на следующий день после обеда, но уже в парадной форме. Остаток дня прошел для меня в сборах: получил парадную форму, привел ее в порядок, что-то из своих вещей сдал в каптерку. Вечером, когда личный состав вернулся с занятий, все стали донимать меня своими советами. Во-первых, все решили, что ехать в отпуск в своей шинели, которая к этому времени уже потеряла всякий вид, не уместно. По этому случаю была подобрана практически новая шинель кого-то из молодых, вполне подошедшая мне по размеру, а также новую шапку. Во-вторых, в каптерке был найден чей-то вполне приличный довольно объемистый портфель, куда я мог положить свои личные вещи. Кроме того, многие обращались ко мне с просьбами привезти что-то, по этому случаю мною был составлен целый список. Забегая вперед, могу сказать, что, к сожалению, далеко не все из заказанного мне удалось найти, но кое-что все же привез.

На следующий день, как было приказано, я вновь явился в штаб. Первым делом пошел в строевую часть, где мне вручили отпускное удостоверение – вместе с дорогой получилось 12 суток, одновременно мне разъяснили правила постановки на учет по прибытии на место отпуска. После этого я зашел в финансовую часть, где получил отпускные – сейчас уже не помню, сколько. Оттуда меня направили на инструктаж, который должен был проводить командир полка, однако, как выяснилось, к этому времени он куда-то выехал, и инструктаж будет проводить начальник штаба подполковник Хромов. Кроме меня инструктажа ожидали еще двое воинов – один из РТЦ, другой – из ППР. Когда мы зашли в кабинет, подполковник Хромов первым делом придирчиво осмотрел наш внешний вид. Не найдя в нем никаких изъянов, он начал разъяснять наши обязанности во время нахождения в отпуске: отдавать честь старшим по званию и патрулю, не употреблять в пути следования алкогольных напитков, своевременно встать на учет по прибытии на место – всего перечня я уже не помню. В заключение он особо подчеркнул, что поскольку наша часть является режимной, то нам категорически запрещено общаться с иностранцами, а также упоминать в разговорах номер части, место ее дислокации, фамилии и должности командиров, а также все, что касается вооружения. Закончив, и, как обычно сплюнув, он спросил: «Ну, что, все понятно?». Услышав наше дружное «Так точно!», сказал: «Ладно, можете идти». До отпуска нам оставалась одна ночь.

Утром, сразу после подъема мы, трое отпускников, сразу пошли на завтрак, после чего уже в 8:00 сели в автобус, который довез нас до метро «Калужская». Здесь мы столкнулись с некоторой трудностью: нам надо было перейти улицу с довольно напряженным движением. Как выяснилось, за время службы мы потеряли навыки лавирования между машинами, поэтому нам пришлось ждать минут пятнадцать, пока, наконец, не смогли перейти улицу. Доехав на метро до кольцевой линии, мы расстались – я поехал на вокзал, мои же сослуживцы решили ехать в центр.

Не смотря на то, что в Москве у меня были родственники, я решил к ним не заезжать, а лишь позвонил, сказав, что я в отпуске и еду домой. Получив, согласно предписанию, в воинской кассе Ленинградского вокзала билет в плацкартный вагон, и поскольку до отправления поезда было еще несколько часов, решил поехать на ВДНХ. На вокзал я вернулся к началу посадки. В вагоне, кроме меня оказалось еще трое военнослужащих – старший матрос Черноморского флота и двое рядовых, насколько я помню, связист и танкист. Все они ехали домой в Калининскую область на дембель и мы довольно быстро нашли общий язык, тем более, что у них, как говорится, «с собою было». Так что всю дорогу до их станций, а они выходили на разных станциях, мы провели в разговорах. После того, как я проводил последнего из них, мне удалось еще и поспать.

Утром я уже был дома. Там меня уже ждали – оказалось, что московские родственники по телефону сообщили о моем прибытии. Первым делом я решил встретиться с ребятами из своей бригады на заводе, где работал до армии – даже не столько из-за того, что очень хотел их повидать, сколько надо было выяснить, где находится комендатура и как себя там вести. Дело в том, что почти половина нашей бригады уже отслужили срочную, а один парень служил в Таллинне и, насколько я помнил из его рассказов, бывал в комендатуре. Позвонив в цех, выяснил, что моя бригада как раз на работе (мы работали в две смены) и сказал, что скоро приду. На завод я пришел как раз в обеденный перерыв, на проходной для меня уже был выписан временный пропуск, так что я сразу прошел в цех. Встреча была радостной, однако, долго нам разговаривать не удалось, поскольку работа не ждала. Тем не менее, мне удалось выяснить все интересующие меня вопросы, при этом меня сразу предупредили, что комендант города весьма суров, и общаться с ним надо с осторожностью.

Как выяснилось, комендатура располагалась сразу за сортировочной станцией Копли-товарная. Выйдя из завода, я решил, не откладывая, направиться туда, поскольку прямо от проходной в ту сторону шел трамвай. Здание комендатуры я нашел почти сразу, у ее двери курил морской лейтенант с повязкой «дежурный». Представившись, я спросил его, где можно найти коменданта. Закончив курить, он проводил меня на второй этаж, указав на кабинет в конце коридора. Дверь в кабинет была открыта. Кабинет коменданта оказался сравнительно небольшим, большую его часть занимал массивный стол, заваленный папками, за столом сидел офицер в черном кителе, увидев меня, он жестом пригласил войти. Еще с порога я выпалил: «Товарищ капитан третьего ранга, … прибыл для постановки на учет по случаю прибытия в краткосрочный отпуск!». Офицер, усмехнувшись, пригласил меня сесть. Взяв мое отпускное удостоверение, спросил, откуда я прибыл, а также адрес и телефон где буду находиться – эти данные он записал в журнал. В это время в кабинет заглянул дежурный с каким-то вопросом, обратившись при этом к коменданту «товарищ майор». Только теперь я понял усмешку коменданта на мой доклад: его китель хоть и был черного цвета, но он не был военно-морским кителем. После этого комендант спросил у меня, собираюсь ли я продлевать свой отпуск. Поскольку причин для продления у меня не было, я ответил, что нет. На что он сказал, что в этом случае мне больше не надо приходить для снятия с учета, и на отпускном удостоверении он не будет ставить дату убытия – ее я буду должен в день отъезда вписать сам. После этого он пожелал мне хорошо отдохнуть. В общем, комендант оказался совсем не таким, как я его представил по рассказам моих друзей, хотя, может быть, что во время их службы эту должность занимал совсем другой человек. Через несколько лет мне пришлось не раз посещать комендатуру – на сборах, вызволяя оттуда нерадивых «партизан», потом – по работе, но это уже совсем другая история… Кстати, здание комендатуры сохранилось до сих пор, сейчас там располагается Эстонский кино-фотоархив.

Отпуск пролетел незаметно. Каждый его день был расписан у меня почти по минутам: встречи с друзьями, с одноклассниками, с родственниками, поиски в магазинах товаров, заказанных сослуживцами – в то время не было такого изобилия как сейчас и, зачастую, самую элементарную вещь надо было буквально разыскивать. Даже маленькие батарейки для приемника были в дефиците, заказанные же «дембельские» альбомы мне так и не удалось найти, возможно, все они были раскуплены, поскольку время моего отпуска совпало с демобилизацией. Тем не менее, мне удалось купить несколько сувениров для командиров, а также кое-что для ребят.
Встречаясь с одноклассниками, выяснилось, что большинство из них продолжили учебу – кто в институте, кто в техникуме, некоторые уехали на учебу в другие города. Те, кто не поступил сразу по окончании школы, сделали это на следующий год. В армию, кроме меня, попал лишь один парень из нашего класса. Было, конечно, немного обидно, что мне не удалось поступить в институт – я был далеко не последним учеником в классе, но в то же время, у меня появилась уверенность, что после армии я обязательно поступлю. Хотя бы потому, что за прошедший год смог многому научиться.

Обратная дорога прошла без приключений. Рано утром я был в Москве. В этот раз решил навестить своих родственников, благо все они были дома – был воскресный день. Уже вечером я поехал к себе в полк. Прибыв на место, первым делом пошел в штаб, чтоб доложить о своем прибытии из отпуска, однако, дежурного по части на месте не оказалось – он был в клубе на киносеансе. В казарме тоже никого кроме наряда не было. Дежурный показал мне свободную койку, сказав по пути, что предыдущий призыв уже весь уехал и теперь мы стали «дедами». Скоро из клуба вернулся и личный состав, начались расспросы, вручение заказов, а также поедание привезенных мною вкусностей. Однако, все это продолжалось не долго, поскольку в казарму пришел дежурный по части, которому я, наконец, доложил о своем прибытии, и приказал готовиться к отбою.

Следующий день был уже обычным днем службы. С утра я получил в каптерке свое ХБ, вернул законным владельцам шинель и шапку, дальше все шло согласно расписанию: политзанятия, в перерыве которых забежал в штаб, чтобы сдать отпускное удостоверение и билеты. Далее шли занятия на дивизионе. Здесь меня ждал неприятный сюрприз: кто-то в мое отсутствие обнаружил спрятанные мною учебники и взял самый ценный для меня сборник задач олимпиад МГУ. Кроме него пропала и взятая мною в полковой библиотеке книга, которую я перед отпуском так и не успел прочитать. В принципе, я знаю, кто это сделал – у нас на батарее был лишь один человек, который интересовался моими учебниками и уволился в запас как раз во время моего отпуска, но называть его здесь не буду – Бог ему судья. Тем более, зная его уровень подготовки, я почти уверен, что обладание этим задачником вряд ли пошло ему на пользу.

После обеда меня вызвал в каптерку старшина батареи прапорщик Трушанин и сообщил, что я заступаю в наряд по кухне. По его словам, это было прямое указание командира дивизиона подполковника Фокина – видно, он так и не смог простить того, что меня отпустили в отпуск. Через день меня вновь назначили в наряд, теперь уже дневальным. Но, поскольку я уже числился «дедом», то, естественно, эти наряды были уже чистой формальностью, хотя, может, в них был и положительный момент, позволивший мне довольно быстро вновь перестроиться на службу. Ну а в пятницу я вновь заступил на боевое дежурство, где, если мне не изменяет память, пробыл до самого выезда на полигон.

Читать дальше

Вернуться к предыдущей части

Работы в городке и за его пределами

Кроме нарядов и занятий личный состав подразделений участвовал в выполнении различных работ. Работы подразделялись на уборку территории и наряды на работу, которые, в свою очередь, подразделялись на работы в городке и за его пределами. Стоит заметить, что во время моей службы офицеры или прапорщики крайне редко привлекали военнослужащих для выполнения каких-либо работ в частном порядке. Если такое и случалось, то эти работы выполнялись, как правило, в свободное от занятий время и обычно на добровольной основе.

Уборка территории была рутинным занятием, территория вокруг казармы убиралась обычно силами суточного наряда за исключением обильных снегопадов и времени осеннего листопада. Кроме того, каждое подразделение было обязано убирать выделенную ему территорию городка – наша батарея отвечала за территорию вокруг столовой и ту часть городка, где находились двухэтажные жилые дома офицерского состава и магазин до пруда включительно. На уборку этой территории ежедневно назначалось по два-три расчета и она выполнялась по большей части во время проведения тренажей – за это время было необходимо навести хотя бы минимальный порядок. Более тщательная уборка проводилась по субботам, когда к уборке территории привлекался почти весь личный состав подразделения.

На прочие работы в городке личный состав выделялся по мере необходимости, обычно по приказу командира части или кого-то из его заместителей. Чаще всего эти работы были связаны с наведением порядка на складах, проведением ремонта либо с ликвидацией каких-либо аварий. На наиболее грязные или тяжелые работы обычно назначали воинов, получивших наряды в качестве наказаний, хотя чаще всего назначения в наряд на работы делались на добровольной основе. Самым непрестижным был наряд на чистку свинарника.

В наряды на работы, проводившиеся за пределами городка никогда не назначали в качестве наказания, наоборот, на эти работы по большей части можно было попасть только имея хорошие показатели по боевой и политической подготовке, поскольку желающих выехать за пределы городка было всегда больше, нежели требовалось. Большая часть работ, проводившихся за пределами городка, носила, как сказали бы сейчас, «бартерный» характер, хотя в то время об этом термине никто еще не слышал – мы выезжали на какое-либо предприятие, выполняли там работу, а взамен часть получала материалы или продукты. За время моей службы мне удалось несколько раз выезжать на работы за пределы городка, многие из них мне хорошо запомнились.

Чаще всего мы выезжали на работы по уборке урожая. Нашим подшефным был совхоз им. Ленина недалеко от города Видное – туда мы выезжали несколько раз в составе нескольких подразделений. Убирали картошку, морковь, капусту, турнепс. В уборке обычно принимали участие и офицеры. Поля нам выделяли, как правило, вдали от населенных пунктов, наверно чтобы исключить возможность походов в магазин. Тем не менее, благодаря местному населению, почти всегда удавалось добыть одну-две бутылки водки, которые втихаря распивались старослужащими под прикрытием мешков с собранным урожаем. Обедом нас кормили прямо в поле, для чего из городка приезжала машина, обычно хлебовозка, с термосами. По договору, из всего собранного, по-моему, каждый пятый мешок шел на нужды части. В реальности, после обеда, пока совхозный бригадир был тоже на обеде, мы забивали еще под завяз и хлебовозку, да так, что порой ее надо было выталкивать с поля. Похоже, своими силами совхоз справиться с уборкой урожая никак не мог – пару раз нам приходилось убирать капусту и морковь уже буквально из-под снега.

Больше всего поездок было у меня летом-осенью 1972 года – к этому времени на нашей батарее было уже несколько подготовленных электриков и я довольно часто бывал в городке. В конце лета 1972 года один раз мы ездили в район деревни Красная Пахра, где велись работы по расширению Калужского шоссе. Старшим был мой взводный – старший лейтенант Артухевич. Наша бригада, состоявшая из четверых «черпаков» была брошена на перетаскивание досок, а молодежь копала канаву с другой стороны шоссе на некотором отдалении. Запомнилась же эта поездка больше тем, что рядом с тем местом, где мы работали, за невысоким забором был дом, хозяин которого долго смотрел на наши труды, потом, когда работа по переносу досок была закончена, позвал нас к себе, вроде как попить воды. Когда мы подошли к дому, оказалось, что в тени деревьев у него был накрыт стол за который он нас и пригласил. До самого отъезда мы просидели у него, слушая его воспоминания о службе, а заодно прикладываясь к водочке и поглощая домашние соленья. Самое интересное то, что срочную службу он служил в Таллинне и очень тепло отзывался о местном населении. Нашу беседу прервал сигнал автобуса – пора было уезжать. Старший лейтенант Артухевич, конечно, понял, чем мы занимались, но не сказал нам ни слова. Кстати, в тот день мы совместными усилиями «заработали» три самосвала асфальта, который был использован для асфальтирования дорожек в городке.

Вторая очень запомнившаяся поездка состоялась весной 1973 года – ездили мы на Останкинский пивзавод. Нас в этой поездке было человек 10, из нашего призыва – я и, по-моему, Майер, остальные – молодежь под руководством тоже молодого сержанта. Старшим был, командир нашей батареи Гребенюк, тогда уже капитан. Нас двоих, как стариков, отправили на склад перетаскивать какие-то мешки, их было много, но они были довольно легкие – таскали по два сразу. Чем занималась молодежь – даже не знаю. Капитан Гребенюк исчез куда-то сразу по прибытии на место. Свою часть работы мы выполнили быстро и расположились на рампе под лучами весеннего солнышка. Мужик, руководивший нашей работой, наверно, завскладом, предложил нам за работу пива и вынес несколько бутылок останкинского. Довольно скоро к нам подсели еще несколько работяг. Посмотрев, что мы пьем, сказали, что это не пиво и через некоторое время один их них притащил небольшое ведерко, по его словам, с мартовским пивом, а заодно и кусок копченой рыбы. Когда это пиво закончилось, принесли еще – на этот раз юбилейное. В общем, ко времени отъезда мы были уже хорошо «надегустировавшиеся». Гребенюка же нашли только после того, как автобус простоял у проходной около получаса, он с трудом залез в автобус и через некоторое время заснул, перебравшись на заднее сиденье. По приезде в часть нам стоило больших трудов его разбудить, но выйти из автобуса самостоятельно он уже не мог – пришлось общими усилиями выносить его. Двое молодых были командированы отвести его домой. На наше счастье дежурный по части нас не встречал, а то неприятностей было бы не избежать. На следующий день на разводе Гребенюку было сделано замечание, что он не доложил о прибытии с работ, но дальше этого не пошло.

Свободное время

Несмотря на то, что свободное время всегда значилось в распорядке дня, реально же оно появлялось в городке лишь у воинов, прослуживших полгода и более – до этого сержанты, старослужащие, а иногда и офицеры, всегда находили им какое-либо занятие. Кстати, понятие «свободное время» было весьма относительно и для офицерского состава – они не могли, например, свободно выезжать за пределы городка. Причем, если в то время, когда полком командовал подполковник Коротков, было достаточно предупредить о своей поездке устно дежурного по части, то после его ухода от них стали требовать подачи письменного рапорта с указанием места и цели поездки, а также сроков отсутствия в части. Офицер или прапорщик мог покинуть часть лишь в случае, если на рапорте стояла разрешительная резолюция командира полка или одного из его заместителей. Завизированные рапорта подшивались в папку дежурным по части и по прибытии в городок офицер был обязан незамедлительно доложить об этом и на рапорте ставилась отметка о времени его возвращения.

Поскольку у нас в полку личному составу не давали увольнительных – они, по словам старослужащих, были отменены где-то за полгода до моего прибытия в часть, после того, как несколько военнослужащих, отправившихся на танцы в Шишкин Лес, заразились триппером, все свободное время мы вынуждены были проводить в городке. Весь набор развлечений заключался в занятиях спортом, посещении солдатской чайной, библиотеки, просмотре кинофильмов в клубе, а также сидении в ленинской комнате, где можно было почитать газеты, сыграть партию в шахматы, шашки или «забить козла» в домино, а также посмотреть телевизор, принимавший только две программы.

Конечно, большая часть свободного времени посвящалась просмотру телепередач – смотрели, зачастую, все подряд, однако, поскольку телевизор был один, а программ – две, то иногда возникали споры: какую программу смотреть. Проблема решалась либо большинством голосов, либо в соответствии с желанием старослужащих. Иногда удавалось договориться со второй батареей – в их ленкомнате можно было смотреть одну программу, у нас – другую. Единственная передача, не вызывавшая никаких споров, была программа «Время». Во-первых, потому, что она шла одновременно по обеим программам, а во-вторых, ее просмотр был обязателен для всех, свободных от службы – за этим обычно следил дежурный офицер. К числу обязательных для просмотра передач относились также и прямые трансляции выступлений Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И.Брежнева – они также всегда шли одновременно по обоим каналам, и на время их трансляции даже отменялись плановые занятия, а однажды было перенесено время обеда.

Просмотр кинофильмов относился скорее к обязательной программе – лишь на втором году службы можно было отказаться от похода в клуб. Кино нам показывали обязательно по субботам и воскресеньям и довольно часто в середине недели, по-моему, по вторникам. Большую часть фильмов показывали нам бесплатно, офицеры и их семьи, за исключением детей, насколько я помню, вынуждены были покупать билеты – их продавал на входе в зал завклубом, стоили они двадцать копеек. За просмотр некоторых фильмов, в основном иностранных, деньги брали в том числе и с нас. Иногда, когда нашему киномеханику Байдингеру удавалось достать на фильмобазе какой-нибудь уж очень ходовой фильм, то билеты на него стоили пятьдесят копеек и его могли показать в любой день недели, а не только в дни плановых кинопоказов. Киносеанс в обязательном порядке состоял из одного-двух киножурналов – чаще всего «Новости дня» и «Советский воин» и самого фильма. Двухсерийные фильмы всегда показывали за два дня – в первый день первую серию, а во второй – вторую, в связи с чем многим не удавалось посмотреть фильм целиком.

Что же касается чайной, то лично я заходил в нее довольно редко, да остальные мои сослуживцы по батарее бывали там в основном в течение первой недели после получки. Исключением были, пожалуй, несколько человек, в основном, выходцы с Кавказа и из Средней Азии – на втором году службы они предпочитали питаться в чайной, а не в солдатской столовой. Основными же ее посетителями среди личного состава были военнослужащие РТЦ и штабисты.

Еще одним местом проведения досуга, как я уже сказал, была библиотека. Она находилась в левом крыле казармы РТЦ, библиотекарем была супруга командира второго взвода лейтенанта Пантелеева. К сожалению, уже не помню ее имени и отчества. Не смотря на небольшие размеры помещения, в библиотеке было довольно много книг, причем, очень разнообразных по тематике: кроме большого выбора художественной литературы и различных журналов, в том числе и на языках народов СССР, там было много разнообразных справочников, учебников и даже книг по искусству, а также небольшой, мест на десять, читальный зал. Чего там, правда, не было вообще, так это литературы на иностранных языках. Доступ ко всем книжным стеллажам был свободный и каждый мог сам выбрать себе книгу по душе, в крайнем случае, хозяйка библиотеки всегда была готова помочь выбрать нужную книгу, которую можно было читать на месте или взять на время с собой – все как в обычной библиотеке. Впервые нас, новобранцев, привел в библиотеку во время карантина сержант Красавин, постоянным же ее посетителем я стал где-то осенью 1971 года – в начале брал книги с собой на дежурство, а потом часто приходил туда полистать журналы или просто порыться на полках в поисках интересных книг.

Вообще, конечно, каждый мог использовать имевшееся свободное время по своему усмотрению. Лично я большую часть свободного времени посвящал написанию писем – столько писем как из армии, я больше никогда не отправлял – писал и родственникам, и друзьям.

Кроме того, осенью 1971 года меня назначили редактором боевого листка – была такая внештатная должность в каждом взводе. Предполагаю, что поводом для назначения послужило то, что еще в школе я довольно сносно освоил чертежный шрифт и к этому времени неоднократно оформлял различные материалы для командира взвода. Теперь в мои задачи входило еженедельно выпускать боевой листок взвода, где описывать достижения личного состава в боевой и политической подготовке. Скажу честно, вначале даже не знал, что же такое можно писать в этих листках – по большому счету никаких особых событий в нашей жизни не происходило. Потом, просмотрев в каптерке подшивку старых боевых листков, понял, что главное – найти любой факт, будь то дежурство или наряд, и изложить его, может, в несколько приукрашенной форме.

Где-то, по-моему, весной 1972 года я попал в наряд дежурным по штабу вместе с майором Первушиным, заступившим дежурным по части. Мне как раз надо было оформлять очередной боевой листок, чем я и занялся после ухода из штаба всех офицеров. После того, как боевой листок был оформлен, майор Первушин вдруг предложил мне написать заметку в окружную газету «На боевом посту». Оказалось, что он был руководителем нештатного военкоровского поста газеты в нашем полку. Вместе с ним мы несколько переработали написанный мною текст боевого листка и он пообещал отправить заметку в редакцию. Примерно через неделю она была опубликована в газете, а еще через пару дней на мое имя пришел перевод, как сейчас помню, на четыре рубля семьдесят копеек – мой первый в жизни гонорар, причем мой оклад рядового в то время составлял 3.80. После этого майор Первушин несколько раз находил меня либо в городке, либо на дежурстве, и мы вместе с ним составляли следующую заметку. Примерно через пару месяцев он дал мне адрес редакции и я стал отправлять свои заметки самостоятельно. Практически все они печатались, некоторые, правда, сокращались буквально до одной-двух строк, тем не менее, гонорар, хоть и небольшой, выплачивался и за них. Таким образом я нашел для себя возможность дополнительного заработка – однажды за месяц я получил в сумме более 75 рублей, а также занятие в свободное время.

Строевые смотры

Еще одно мероприятие, на котором хотелось бы остановиться, описывая жизнь в городке, это строевые смотры. Без них не возможно представить службу ни в одном полку, правда, везде они проводятся по-разному, хотя порядок их проведения строго регламентирован Строевым уставом. За время службы мне пришлось участвовать в трех строевых смотрах, хотя их было значительно больше – меня спасало то, что на дежурных подразделениях они не проводились.

Обычно подготовка к строевому смотру начиналась недели за три до планируемой даты его проведения. Исключением являлись строевые смотры, назначавшиеся в связи с приездом какого-либо высокого начальства – в этом случае подготовка к ним велась в ускоренном порядке. Подготовка к строевому смотру заключалась во-первых, в проверке обмундирования личного состава, приведении его в порядок, во-вторых, в отработке строевых приемов, как индивидуальных, так и в составе подразделения. Если было видно, что кто-то из воинов явно не был готов к строевому смотру либо по причине несоответствия формы, либо по неумению выполнять строевые приемы (а были и такие), его на время проведения строевого смотра либо отправляли на дежурство, либо заранее планировали для заступления в наряд.

В начале моей службы, когда полком командовал подполковник Коротков, как правило, строевые смотры проводились у нас дважды в год – после перехода на летнюю или зимнюю форму одежды. В то время строевые смотры проходили довольно быстро: после построения и доклада командиру полка заранее назначенные проверяющие, обычно, заместители командира полка, проверяли внешний вид личного состава, записывая замечания. Сам Коротков или кто-то из его заместителей проверял внешний вид офицеров и прапорщиков. Не скажу, что эти проверки были формальны, скорее – без излишнего рвения. По окончании проверки внешнего вида полк проходил торжественным маршем и на этом строевой смотр для нас заканчивался. Все это действие занимало не более часа-полутора. Офицеры по окончании смотра собирались в клубе и до них доводили выявленные недостатки. Позже они, в свою очередь, уже в подразделении, доводили это до нас, «раздавая» провинившимся наряды.

По-моему, в то время, когда полком командовал подполковник Коротков, был проведен лишь один внеплановый строевой смотр – по случаю приезда не то командира корпуса, не то одного из его заместителей.

Все изменилось с приходом нового командира полка подполковника Островского. Первый строевой смотр был назначен где-то через месяц после его прихода, что в общем-то не вызвало у нас какого-либо удивления – все понимали, что новый командир хочет познакомиться с личным составом. Я, правда, в том строевом смотре не участвовал, поскольку был на дежурстве. После этого строевые смотры стали проводиться практически ежемесячно вплоть до выезда на полигон в феврале 1973 года, как нам объяснили офицеры, «в связи со слабой строевой подготовкой личного состава». В двух из них пришлось поучаствовать и мне, причем, последний прошел менее чем за неделю до выезда, когда особой проверке был подвергнут наш внешний вид. По-моему, после возвращения с полигона, где мы получили хорошую оценку, такого усердия в проведении строевых смотров уже не было, но осень 1972 года запомнилась мне постоянными строевыми занятиями.

Строевые смотры, проводившиеся при новом командире, кардинально отличались от тех, что были при подполковнике Короткове, по крайней мере те, в которых пришлось мне участвовать. Хотя, по большому счету, и эти смотры проводились в рамках Строевого устава. Командовал строевыми смотрами подполковник Иванов. После доклада о готовности к проведению смотра, подполковник Островский, вместе с заместителями обычно поднимались на трибуну, откуда наблюдали за проведением проверки внешнего вида личного состава и последующим прохождением. В холодные же дни после доклада о готовности к проведению смотра они убывали в штаб и возвращались перед началом прохождения торжественным маршем.

Подполковника Островского я видел, пожалуй, только во время дежурства в штабе да и на строевых смотрах, хотя под его командованием прослужил около года. Насколько я помню, в расположении он практически не появлялся, и на дивизионе он появился, наверно, лишь один раз. Может, именно поэтому он мне особо не запомнился. Единственно, что вспомнилось, это то, что он выглядел значительно моложе всех наших старших офицеров – на вид ему было не более сорока лет.

Проверку внешнего вида проводил подполковник Иванов, сопровождаемый командиром и старшиной проверяемого подразделения. Он по очереди обходил все подразделения, придирчиво осматривая внешний вид каждого солдата как спереди, так и сзади, обращая особое внимание на все мелочи, особенно на стрижку – любой вихор, торчащий из-под головного убора, вызывал у него бурю недовольства. При обнаружении плохо пришитой пуговицы он ее отрывал и бросал на землю не позволяя воину даже ее поднять. Особо придирчиво он проверял высоту подрезки шинели, для чего у него была всегда с собой метровая линейка. Если он обнаруживал слишком короткую шинель, что иногда случалось, он переходил на крик, не стесняясь в выражениях, обвиняя во вредительстве и разгильдяйстве и владельца такой шинели и его командиров. Сопровождавший его командир подразделения записывал все замечания в свой блокнот, обычно бубня при этом: «Исправим, заменим, подошьем». «Разбор полетов» начинался по окончании смотра в казарме и последствия обычно были более жесткими, нежели ранее, поскольку командиру подразделения надо было компенсировать вынесенные унижения.

По окончании проверки внешнего вида личного состава, нас отводили на левый фланг, после чего начинался осмотр внешнего вида офицерского состава, проводившийся также со всей строгостью. Выявленные недостатки комментировались подполковником Ивановым громко, аналогично тому, как это было при проверке личного состава и все это действо происходило на наших глазах. Особенно мне запомнился случай, когда у одного из молодых офицеров РТЦ обнаружились носки разных цветов – один синий, другой – черный. Это вызвало такой гнев подполковника Иванова, что он перешел, буквально, на визг, обвиняя бедного лейтенанта в подрыве боеготовности и, конечно, в подаче дурного примера всем солдатам. Скажу честно, наблюдать все это со стороны было крайне неприятно.

Единственным человеком в полку, кто во время всех строевых смотров оставался как бы в стороне от этого действия, был майор Яшин. Как всегда в неизменном галифе и блестящих сапогах, даже тогда, когда формой одежды для офицерского состава были объявлены брюки навыпуск, он обычно ходил по краю плаца, всем своим видом показывая свое отношение к проводимой процедуре. Иногда он подходил к кому-то из военнослужащих, поправлял ему шинель или головной убор с тем, чтобы у подполковника Иванова было меньше поводов придраться.

По окончании проверки внешнего вида все подразделения опять перестраивались для прохождения торжественным маршем, командир полка и его заместители занимали свое место на трибуне. Если какое-то подразделение допускало хоть какую-то ошибку во время прохождения, а это случалось не раз, весь полк начинал прохождение с начала. Таким образом строевой смотр продолжался у нас где-то порядка четырех-пяти часов. По его окончании мы приходили в казарму зачастую промерзшими, поскольку большую часть времени вынуждены были стоять на месте.

Читать дальше

Вернуться к предыдущей части

Плановые занятия

Как я уже писал выше, плановые занятия в городке проводились в полном объеме и строго в соответствии с планом занятий. Лишь иногда случалась замена одного занятия другим – чаще всего из-за погодных условий. Крайне редко плановые занятия заменялись внеплановыми. Это происходило обычно, если в полк приезжал лектор из корпуса либо если приходил приказ на изучение каких-либо партийных решений или материалов. К плановым занятиям относились: боевая подготовка, тактическая подготовка, техническая подготовка, стрелковая подготовка, строевая подготовка, уставы Вооруженных сил, защита от оружия массового поражения, физическая подготовка, техника безопасности, медицинская подготовка, политическая подготовка, а также политинформации и тренажи. Большинство занятий проводилось повзводно, их обычная продолжительность была два академических часа.

Занятия по боевой подготовке проводились практически ежедневно, обычно до обеда, на дивизионе под руководством командиров взводов. Они представляли собой тренировки по боевой работе – стартовые расчеты устанавливали ракеты, ну а мы, электрики, наводили чистоту в своих бункерах и при необходимости обслуживали технику, а также участвовали в тренировках расчетов РТЦ, если таковые проводились, выставляя на позиции имитаторы. Где-то раз в месяц каждый взвод проводил ночные занятия по боевой подготовке – в этом случае личный состав, занятый в этих занятиях, после обеда отдыхал. По их окончании также иногда разрешали спать до обеда, но это было не всегда.

Занятия по тактической подготовке проводились обычно один раз в неделю и подразделялись на теоретические и на практические. Практические занятия проходили на дивизионе и по идее должны были представлять собой тренировки по обороне дивизиона в случае нападения противника – так по крайней мере писалось в планах занятий. На практике же они сводились опять-таки к тренировкам по боевой работе. Теоретические занятия по тактической подготовке проводились один-два раза в месяц, на них нам рассказывали о наших действиях в случае нападения противника, а также о вооружениях возможного противника, в основном по материалам журнала «Зарубежное военное обозрение». Эти занятия как правило проводили офицеры штаба дивизиона или штаба полка.

Занятия по стрелковой подготовке проводились один-два раза в неделю и также подразделялись на теоретические и на практические. Эти занятия проводились обычно сержантами. На теоретических занятиях изучались, фактически повторялись, наименования частей карабина СКС, а также правила прицеливания и порядок ведения огня. Практические занятия сводились к разборке-сборке карабина на время. Кроме этих занятий к стрелковой подготовке относились практические стрельбы, они обычно проводились в составе подразделений на стрельбище, располагавшемся рядом с городком. В первый год моей службы стрельбы проводили где-то раз в месяц, позже – один-два раза в квартал. Два раза в год проводились зачетные стрельбы.

На стрельбах стоит остановиться немного подробнее. За несколько дней перед ними в подразделении под руководством сержантов начиналась подготовка к стрельбам. Если в расписании занятий в эти дни не было стрелковой подготовки, то использовалось время, отведенное для самоподготовки. Подготовка к стрельбам начиналась с проверки и чистки оружия – это делалось каждый день, особое внимание уделялось оружию новобранцев. Кроме того, отрабатывались действия личного состава во время проведения стрельб – как теоретически, так и практически, с использованием учебного оружия и патронов. Старослужащие обычно принимали в этом участие в качестве наблюдателей.

В день проведения стрельб с утра вокруг стрельбища выставлялось оцепление – в него обычно входили старослужащие. Это было особенно важно летом, поскольку в лесах, окружавших городок, было много грибов и ягод и, соответственно, желающих их собирать, причем, многих из них не останавливали и звуки выстрелов. Кроме того, зимой иногда назначалась бригада «снегокидателей», в чью задачу входила расчистка огневых рубежей и мишенного поля, хотя обычно эту работу выполнял «начальник стрельбища» – воин из хозвзода, обслуживавший оборудование стрельбища. Надо сказать, что оборудовано оно у нас было хорошо: имелось несколько огневых рубежей, на которых были как неподвижные так и подвижные мишени с дистанционным управлением. Наверно именно поэтому довольно часто на нашем стрельбище проводили стрельбы воины из других частей и даже милиция.

Каждому подразделению на стрельбы выдавалось по цинку патронов, при этом обычно каждому воину выдавали шесть патронов – три для пристрелки и три зачетных и лишь иногда, когда проводились тренировочные стрельбы, если все эти патроны были израсходованы, а результаты были неудовлетворительные, можно было получить еще раз по столько же. Обычно по окончании стрельб оставалось еще достаточно неиспользованных патронов и в случае, если стрельбами руководили офицеры нашей батареи, они разрешали желающим расстреливать остаток. Как правило, желающими выступали старослужащие. Для этих целей в качестве мишеней использовались спичечные коробки или бутылки, которые по этому случаю заготавливались заранее. Каждый раз по окончании стрельб полагалось собрать все стреляные гильзы и сдать их на склад, хорошо, что при этом не требовали их пересчета. Тем не менее, это требование у нас в основном выполнялось, поэтому для меня было удивительно, когда позже, проходя военные сборы, обнаружил на стрельбище целые горы брошенных стреляных гильз.

К слову, наша первая батарея на зачетных стрельбах всегда показывала лучшие результаты, хотя, конечно, и у нас были воины, которые, особенно в начале их службы, не могли попасть в мишень ни разу. Особенно мне запомнился один случай, произошедший на тренировочных стрельбах весной 1972 года. В тот раз все в нашей батарее отстрелялись нормально, за исключением одного из воинов осеннего призыва, который так и не смог ни разу поразить мишень. В свое оправдание он сказал, что, по видимости, у его карабина погнут ствол, поскольку во время несения службы на дежурстве он его случайно уронил. Сержанты стали осматривать карабин, на нем действительно были видны следы от удара. В это время подошел начальник штаба дивизиона майор Кожан, руководивший стрельбами. Он тоже осмотрел карабин, зарядил его, и, держа карабин в вытянутой руке, произвел три выстрела, после чего вынес вердикт: «Не ствол кривой, а стрелок!». К всеобщему удивлению две пули попали в восьмерку, а одна – в девятку. После этого случая наше отношение к майору Кожану несколько изменилось. Что же касается бойца, то благодаря работе, проведенной сержантами, на следующих стрельбах он показал уже вполне хорошие результаты.

Занятия по строевой подготовке проводились два раза в неделю, обычно под руководством сержантов. На каждом занятии отрабатывался какой-то один элемент строевой подготовки. Пока полком командовал подполковник Коротков, выбор места проведения занятий оставался за сержантами, при этом старослужащие обычно в них не участвовали. После его ухода был издан приказ, по которому все строевые занятия должны были проводиться только на полковом плацу. Для этого плац был условно разделен на четыре части и каждое подразделение должно было проводить занятия строго на своем участке, а поскольку плац располагался прямо перед окнами штаба, то в этих занятиях приходилось принимать участие и старослужащим. Где-то раз в месяц проводилось так называемое «слаживание подразделения», когда в строевых занятиях одновременно участвовал весь личный состав подразделения, иногда включая и офицеров – в эти часы весь плац отдавался этому подразделению. Этими занятиями руководили командиры подразделений или их заместители. Перед проведением строевых смотров занятия по слаживанию проводились обычно еженедельно.

Занятия по Уставам Вооруженных Сил проходили обычно два раза в неделю под руководством сержантов или командиров взводов. На каждом занятии рассматривались положения одного из уставов, по существу же все сводилось к зазубриванию текстов. Занятия по Уставу караульной и гарнизонной службы иногда, обычно перед заступлением взвода в караул, проводились в караульном городке, располагавшемся позади нашей казармы, где отрабатывались практические вопросы несения службы в карауле.

Занятия по защите от оружия массового поражения (сокращенно ЗОМП) проводились один-два раза в неделю под руководством сержантов или командиров взводов и подразделялись на теоретические и практические. На теоретических занятиях изучались характеристики химического и бактериологического оружия, поражающие факторы ядерного взрыва, а также способы защиты от них. Несколько раз в год в каждом подразделении проходили теоретически-практические занятия по работе с приборами радиационной и химической разведки, эти занятия проводили либо командир химвзвода, либо его подчиненные. На практических занятиях отрабатывались нормативы одевания противогазов и защитных комплектов (у нас использовались костюмы Л-1), а также методы дегазации. Кроме того, где-то раз в три месяца проводилось так называемое «окуривание» – для этого на футбольном поле устанавливалась шатровая палатка, в которой распылялся хлорпикрин, после чего в нее запускали личный состав в противогазах, обычно по пять человек, которые должны были находиться там около пяти минут. Так проверяли подгонку и исправность противогазов. Мне, правда, за всю службу ни разу не пришлось в этом участвовать, тем не менее, почувствовать, что такое хлорпикрин, пришлось. В тот раз окуривание проводилось на дивизионе, руководил им один из командиров взводов, старший лейтенант Бирюков. По его окончании он зашел на дежурный бункер – я как раз был дежурным, и оставил свой противогаз, чтобы он не мешал во время других занятий с личным составом – такое случалось часто и я не придал этому особого значения. Где-то через час я сперва почувствовал резь в глазах, которая все время усиливалась, потом начала сильно болеть голова, но понять причину этого я не мог. Меня, можно сказать, спасло то, что Бирюков пришел за своим противогазом – войдя в бункер, он сразу почувствовал неладное и приказал мне включить всю вентиляцию и немедленно покинуть бункер. Оказалось, что в его противогазной сумке были остатки хлорпикрина, налитые в бутылку из под пива, а крышка с нее слетела, и хлорпикрин стал испаряться. Так, сам того не желая, я, можно сказать, прошел окуривание, причем, без противогаза. Минут через пятнадцать бункер был проветрен и я смог продолжить несение службы.

Занятиям по физической подготовке уделялось особое внимание – отчеты по выполнению нормативов ежемесячно представлялись в штаб. Занятия по физической подготовке проходили два раза в неделю, не считая еженедельных субботних кроссов, под руководством сержантов. Большая часть занятий проходила в спортивном городке рядом с футбольным полем, где отрабатывались упражнения на перекладине: подтягивание, выход силой и подъем переворотом, а также другие упражнения. При плохой погоде эти занятия переносились в спортивный зал, располагавшийся в левом крыле нашей казармы. Кроме этого, занятия проводились и на полосе препятствий, дважды в месяц сдавались нормативы по бегу на 100 метров. Раз в полгода проводилась зачетная сдача всех нормативов перед комиссией, в которую входили командиры всех подразделений и представители штаба. Воинов, которые не могли выполнить нормативы, в этот день старались назначать в наряд, чтобы не ухудшать показатели подразделения. Во время моей службы по результатам зачетов по физической подготовке обычно на первое место выходила вторая батарея, а РТЦ почти всегда занимал последнее место.

Плановые занятия по технике безопасности проводились раз в месяц, обычно на дивизионе, под руководством командиров взводов. Кроме этого, проводились внеплановые занятия перед заступлением взвода на дежурство. Эти занятия, по идее, должны были заканчиваться принятием зачетов, но на практике после зачитывания правил техники безопасности все ограничивалось оформлением соответствующего протокола и сбором подписей. Один экземпляр протокола передавался в штаб, а второй подшивался в документацию взвода.

Занятия по медицинской подготовке проводились где-то раз в один-два месяца, вначале их проводила врач полка, если я не ошибаюсь, эту должность занимала супруга командира части Короткова, позже – фельдшер Цитцер. На этих занятиях нас обучали приемам оказания первой помощи, каждое занятии обычно посвящалось одной конкретной теме: перелом, ранение, отравление и т.д. В большинстве случаев после теоретической части проводились и практические занятия – выбирали нескольких «пострадавших», а остальные должны были оказывать им помощь, в конце нам разъясняли ошибки. Могу сказать, что эти занятия были весьма полезны.

На занятиях по политической подготовке тоже хочется остановиться поподробнее. Во-первых, потому, что они были обязательными для всех – пропуск этих занятий допускался только по уважительным причинам, причем, отсутствовавшие должны были самостоятельно изучить рассматривавшиеся на занятиях вопросы, а также, в обязательном порядке, составить конспект по теме занятия. В отличие от конспектов по другим дисциплинам, конспекты по политзанятиям периодически проверялись командирами взводов и их заместителями, а иногда и замполитами всех уровней. Правда, мне до сих пор не понятно, как они проверяли конспекты тех военнослужащих, которые, скажем так, не вполне владели русским языком – могу лишь предположить, что при этом проверялось только наличие тем в конспекте, поскольку разобрать написанное там было практически невозможно – я сам видел несколько таких конспектов, составленных выходцами из Средней Азии.

Занятия по политической подготовке проводились дважды в неделю, по понедельникам и четвергам, сразу после развода, и подразделялись на лекции и семинары. Проводили их в основном офицеры, чаще всего командиры взводов, но по некоторым темам к проведению занятий, особенно лекций, привлекалось командование батареи, а иногда и заместители командира части. Темы занятий на учебный период присылались из штаба округа вместе с соответствующими методическими материалами, порядок же их изучения определялся командованием части и доводился до подразделений. Кроме основных занятий по политической подготовке дважды в неделю отводилось время для самоподготовки, обычно за день до планового занятия. Во время самоподготовки надо было привести в порядок конспекты, повторить материалы по последней теме, подобрать и выписать в конспект цитаты из первоисточников (сочинений Маркса, Энгельса, Ленина, а также выступлений руководителей партии и правительства и прочих рекомендованных материалов). Самоподготовкой обычно руководили сержанты.

На первом году моей службы политзанятия по большей части представляли собой формальное мероприятие: офицеры на лекции зачитывали материалы из методичек, присланных их округа, мы, в свою очередь, усердно конспектировали сказанное ими, дополняя эти конспекты заранее указанными цитатами, а на семинарах зачитывали тексты из своих конспектов. Все изменилось летом 1972 года, после того, как в полк пришел новый замполит – майор Яшин. Вначале о нем было известно лишь то, что он только что вернулся из Египта, где принимал участие в боевых действиях против Израиля. Мы познакомились с ним почти сразу после его прибытия в часть – в отличие от предыдущего замполита, которого, кстати, я даже не помню, он стал приходить на занятия в подразделения. Первое время он просто сидел на занятиях и что-то записывал. Позже, приходя на занятия, он довольно часто стал принимать активное участие в обсуждениях, разъясняя, как рассматриваемая тема связана с текущей жизнью, причем, его взгляды по многим вопросам отличались от официальных трактовок.

Майор Яшин кардинально отличался от всех офицеров полка: всегда подтянутый, чисто выбрит, с хорошей стрижкой, в начищенных до блеска сапогах – сколько я помню, он ходил только в сапогах, всегда в выглаженном мундире. Кстати, мундир сидел на нем как влитой. Говорил он всегда не повышая голоса и никогда не матерился, что для нас, скажу честно, было сперва непривычно. Если он видел какой-то непорядок, то просто подходил и говорил, что надо сделать. Довольно часто он подходил к нам в курилку, хотя, по-моему, сам не курил, расспрашивал о службе, проблемах, планах на будущее и иногда рассказывал о своей службе в Египте. Беседовать с ним было очень интересно – он обладал широким кругозором и по многим вопросам не боялся высказать свое мнение. Мне однажды повезло попасть с ним в наряд – он был дежурным по части, а я дежурным по штабу. Мы проговорили с ним всю ночь, причем, на самые разные темы: от истории военной техники до современного политического положения. Именно от него я впервые тогда услышал, что события предшествовавшие началу Великой Отечественной войны нельзя трактовать однозначно. Вообще его отличало действительно отцовское отношение к солдатам. Уже через несколько месяцев он знал почти весь личный состав по фамилиям, а многих – и по именам. Большинство же из нас, в том числе и я, знали его только по фамилии, лишь недавно я нашел в Интернете его полное имя и фотографию на сайте, посвященном советским воинам в Египте: http://www.hubara-rus.ru/3zrdn1zrbr.html

С приходом майора Яшина занятия по политической подготовке стали меняться по своей сути. Темы занятий по-прежнему брались в соответствии с указаниями, но вместо формального зачитывания рекомендованных материалов, постепенно, занятия, особенно семинары, стали превращаться в дискуссии на заданную тему. Каждый должен был изложить и обосновать свою точку зрения. Конечно, офицеры следили за тем, чтобы дискуссии не выходили за рамки темы, тем более, не шли в разрез с идеологическими установками. Тем не менее, иной раз они принимали весьма острый характер. К концу моей службы занятия, ранее навевавшие на нас тоску, стали больше похоже на смесь тогдашних школьных курсов экономической географии, истории КПСС и обществоведения, а также, в некоторой степени, изучавшихся в ВУЗах курсов марксистско-ленинской философии и научного атеизма. Скажу честно, все это очень пригодилось мне позже, во время обучения в ВУЗе.

Кроме того, начиная с осени 1972 года у нас в полку стали практиковаться краткосрочные отпуска для срочнослужащих. Не знаю, имел ли к этому какое-либо отношение майор Яшин, но лично я поехал в отпуск лишь благодаря его ходатайству. До этого в отпуск, как я уже писал выше, отпускали лишь тех, кто задержал нарушителя во время несения службы, либо в связи со смертью кого-то из близких. Теперь же от каждого подразделения раз в месяц кто-то да уезжал на побывку домой.

Однако, вернемся к описанию занятий. Неописанными остались только тренажи и политинформации. И те и другие проводились после завтрака до начала построения на развод, т.е. обычно в течение получаса. Тренажи подразделялись на строевые, ЗОМП и стрелковые и проводились либо повзводно, либо в составе отделений, занятиями руководили сержанты. Обычно на тренажах отрабатывался какой-либо один норматив или упражнение. Политинформации проводились строго по понедельникам и четвергам, почти всегда повзводно, чаще всего под руководством командиров взводов. На политинформациях обычно зачитывались либо передовицы газет, либо подборки новостей, либо в краткой форме материалы, рекомендованные политотделом. Чаще всего в качестве докладчика выступал политинформатор – была такая нештатная должность в каждом взводе, на нее обычно назначали солдата, хорошо владевшего русским языком и обладавшего хоть какими-то ораторскими способностями. В его задачу входило ежедневно просматривать все газеты и выбирать оттуда наиболее важные с точки зрения политического воспитания статьи и заметки. Эта должность не давала практически никаких преимуществ в службе за исключением, пожалуй, того, что он мог в определенных случаях уклоняться от некоторых вечерних занятий, мотивируя это необходимостью подготовки материалов для политинформации.

Читать дальше

Вернуться к предыдущей части

Кухонный наряд

Наряд на кухню – это, наверно, единственный вид наряда, через который, хотя бы раз, но прошел любой, служивший в армии. Возможно, и писать о нем особо не имело бы смысла, тем не менее, в целях полноты воспоминаний, остановлюсь и на нем – вполне возможно, что в других полках что-то было организовано иначе.

Кухонный наряд в нашем полку состоял из дежурного по кухне, обычно назначавшегося из сержантов, но бывали случаи, когда дежурным назначали кого-то из младших офицеров подразделения или прапорщика. В последнем случае он мог быть даже из другого подразделения. Кроме дежурного в состав наряда входило шесть человек, которые попарно делились на посудомойщиков (у нас это называлось «дискотекой») – туда направлялись либо самые молодые, либо в качестве наказания; обслуживающих варочный зал и официантов (т.н. верхний зал). Последнее место несения наряда было самым привилегированным, и эти обязанности выполняли обычно старослужащие, а иногда и сержанты, особенно в период демобилизации. Бывали случаи, когда в состав кухонного наряда включались воины из другого подразделения – это считалось самым строгим наказанием, поскольку, даже при прочих равных условиях, например, в смысле продолжительности службы, они могли претендовать в лучшем случае на место в варочном цехе.

Перед заступлением на службу весь личный состав наряда, за исключением дежурного и официантов получали у каптерщика робу и резиновые сапоги. Роба была практически всегда грязная и вонючая. Лишь после прихода старшиной в батарею прапорщика Трушанина он смог организовать ее периодическую стирку. Далее, перед началом развода, весь личный состав кухонного наряда в обязательном порядке шел в санчасть, где врач, а чаще всего Цитцер, внимательно осматривали руки каждого на предмет отсутствия повреждений на коже, а главное – кожных заболеваний. Одновременно каждый спрашивался на предмет отсутствия болей в животе и жидкого стула. Любая воспаленная рана на руках могла быть причиной, по которой медики требовали замены назначенного в кухонный наряд, чем иногда кое-кто и пользовался. Кстати, когда после окончания института я попал на сборы в город Гусев Калининградской области, такой проверки перед нарядом там не было. Как результат, в городке, а там было несколько воинских частей, питавшихся в одной столовой, несколько человек было госпитализировано с дизентерией. Позже выяснилось, что разносчиком заразы был один воин из кухонного наряда. Тогда весь личный состав городка подвергся унизительной, на наш взгляд, проверке на дизентерию. К счастью, никто из проходивших сборы, не заболел, но две недели мы питались на улице из полевой кухни.

Но вернемся к описанию кухонного наряда. По прибытии на место службы после развода личный состав наряда осуществлял приемку помещений и оборудования у предыдущего наряда. Все помещения, оборудование, а особенно посуда, должны были быть чистыми. Особенно внимательно проверялось котловое оборудование, посуда и термосы: не должно было быть остатков пищи и жира. Поскольку посуда после мытья не протиралась, на ней часто оставался тонкий слой жира, ощутить который можно было только на ощупь. Поэтому работники посудомойки обычно проверяли буквально каждую тарелку и ложку, одновременно считая их количество. Все недостатки докладывались дежурному, который записывал их в акт приемки дежурства. Бывали случаи, когда предыдущий наряд был вынужден перемывать всю посуду, даже если обнаруживалось всего несколько жирных тарелок или ложек – все зависело от того, кто был в заступающем и сменяющемся наряде. При недостаче посуды предыдущий наряд должен был ее разыскать, исключение делалось лишь в случае, если представлялись, например, вещественные доказательства ее порчи – для этого случая почти все знали, где в городке можно найти битые тарелки или сломанные ложки. В этом случае делалась соответствующая запись в акте приемки, а обломки возвращались на свое место – до следующего раза. Хуже, если пропадали кастрюли или сковороды, а такое иногда бывало – тогда сменяемый наряд буквально прочесывал территорию городка, а особенно казармы. Обычно все же вспоминали, кто из «стариков» вечером жарил картошку, и просили их вернуть инвентарь.

По окончании приемки, а иногда, если предыдущий наряд не мог сразу сдать смену, и до ее окончания, новый наряд шел на продуктовый склад получать продукты – их выдавали сразу на сутки. Обычно это входило в обязанность работников варочного зала, но иногда им в помощь давали и посудомойщиков. Далее начиналась работа.

Самый тяжелый участок был на посудомойке. Пока шло приготовление пищи, необходимо было постоянно мыть поварской инвентарь, но это были мелочи по сравнению с тем, что начиналось после окончания приема пищи. Хотя, надо отметить, что поскольку в нашем полку прием пищи происходил только в одну смену, задача эта была не настолько сложной – надо было всего лишь помыть порядка 400 комплектов посуды. Основной проблемой являлось получение горячей воды. Чаще всего в столовую она просто не поступала, особенно в банные дни, а если и поступала, то ее температуры не хватало для мытья посуды. На этот случай в варочном отделении стоял «Титан», обеспечивавший столовую кипятком, который, правда, вытекал из него тоненькой струйкой и для того, чтобы набрать, например, 50-литровый бак, а именно столько кипятка уходило для заполнения ванн в посудомойке, надо было ждать около часа. При этом горячая вода была нужна и в варочном отделении, в связи с чем, из-за горячей воды иногда происходили настоящие баталии. Посуда у нас мылась вручную, впервые посудомоечную машину я увидел на полигоне, но об этом позже. Для мытья посуды у нас были установлены три ванны – в первую насыпали стиральный порошок и там проводили первичное мытье посуды, после чего посуду перекладывали во вторую ванну, где смывали мыльный раствор, а затем – в третью – для окончательного ополаскивания. Сейчас уже не помню, по чьему совету, находясь в наряде в посудомойке, во вторую ванну я засыпал горчичный порошок – в результате на посуде не оставалось жирных следов, однако, далеко не все знали эту хитрость. Перед началом мытья из посуды надо было удалить остатки пищи – для них был предназначен специальный бак, который потом выносили во двор, где помои вываливали в большую бочку, а она, в свою очередь, отвозилась вечером на свинарник. Наибольшую сложность нам доставляли термосы – их привозили с засохшими остатками пищи и отмыть их, особенно по углам, было очень трудно. При мытье посуды, а особенно термосов, очень большая часть воды расплескивалась по полу, в результате чего он становился скользким как каток. Поэтому время от времени надо было еще мыть и пол. Воздух в посудомойке напоминал парную, но был сдобрен еще вонью от помоев. По окончании процесса руки становились красными и опухали. Тем не менее, на этом работа не заканчивалась – необходимо было идти в варочный цех помогать чистить картошку – это обычно делалось после ужина, хотя иногда и после завтрака – все зависело от меню. После обеда посудомойщиков к сторонним работам не привлекали, они должны были подготовить посуду к сдаче, навести порядок в посудомойке и убрать территорию вокруг столовой.

Основной обязанностью наряда в варочном зале было поддержание порядка, чистка овощей, помощь поварам в приготовления пищи и мытье котлов по ее завершении. По сравнению с посудомойкой, нагрузка здесь была несколько меньше, но работа требовала определенной сноровки – здесь чаще случались травмы – в основном ожоги и порезы. Кроме того, эта часть наряда чаще всего подвергалась различным приколам со стороны поваров – самый известный из них – продувание макарон. Перед началом приготовления пищи надо было почистить и помыть овощи, промыть крупы, мясо, рыбу и сухофрукты. Больше всего времени уходило на чистку картофеля – его обычно выдавали 200 – 250 килограммов и лишь иногда меньше. Для чистки картофеля имелась специальная картофелечистка, действовавшая по принципу центрифуги, однако, после нее все равно надо было еще дочищать те места, которые остались неочищенными, особенно «глазки». Я до сих пор помню любимое выражение сержанта Алимова: «Люблю смотреть на картошку, но не люблю, когда она смотрит на меня!». Довольно часто картофелечистка ломалась, в этом случае объявлялся аврал и на помощь кухонному наряду вызывали человек десять из дежурного подразделения и всю картошку чистили вручную. В процессе приготовления пищи наряд варочного зала обычно выполнял указания поваров – подать, принести, убрать, а также мыл полы в варочном зале, поскольку они в процессе готовки покрывались слоем жира. По окончании приготовления пищи наряд помогал поварам на раздаче, а также грузил на «самолет» термосы. В термосах приготовленная пища развозилась в караул, на дежурные подразделения дивизиона и РТЦ, и на ППР. Для офицеров дежурных подразделений пища готовилась отдельно и загружалась в специальные маленькие термосы. По окончании раздачи надо было отмыть все котлы и другой неперемещаемый инвентарь, более мелкий инвентарь передавался для мытья в посудомойку. Кроме этого требовалось навести порядок и помыть полы во всех помещениях, кроме верхнего зала, хлеборезки и посудомойки.

Несение наряда в верхнем зале было самым легким, поэтому при прочих равных условиях, за это место всегда шла борьба. В отличие от других участников наряда, официанты по прибытии в столовую получали белые кители, которые одевались поверх формы. Основной обязанностью этой части наряда было поддержание чистоты и порядка в помещении, а также перед входом в столовую, подготовка помещения к приему пищи личным составом и его уборка по окончанию приема пищи. Кроме того, официанты отвечали за разгрузку хлебовоза. К другим работам по кухне они обычно не привлекались. Подготовка к приему пищи заключалась в сервировке столов, этой работой руководил непосредственно дежурный по кухне – он указывал, сколько человек в каждом подразделении будет принимать пищу согласно расходу, и по сколько человек будет сидеть за каждым столом. В соответствии с этим на столах расставлялась посуда. У нас в полку каждый стол был закреплен за определенным подразделением, за каждым из них помещалось двенадцать человек. Бачки с пищей (с супом или гарниром), а также салаты, если таковые имелись, выдавались поварами строго по числу столов и по количеству едоков за ними. Мясо (чаще, правда, сало) или рыба расставлялись по столам в мисках, хлеб и масло – на тарелках, компот – в кружках – строго по числу едоков. Дальнейшее распределение пищи за столом производили уже сами военнослужащие. По окончании приема пищи посуду на посудомойку обычно относили сами военнослужащие, официантам оставалось только протереть столы, а затем помыть пол в помещении. На этом их работа заканчивалась.

Основной состав наряда, за исключением официантов, после ужина заканчивал работу обычно к полуночи, а к шести часам утра должен был быть уже на месте. К этому времени дежурный повар уже во всю работал – его смена начиналась в пять утра. К слову сказать, повара у нас готовили весьма не плохо – могу судить об этом, сравнивая с другими частями, где мне удалось побывать как во время службы, так и позже, на военных сборах. Особенно они нас радовали по праздникам – в эти дни у нас всегда была свежая выпечка (пирожки или булочки), а мясная подлива заменялась котлетами, зразами, а то и отбивными. Сейчас, по прошествии лет, я понимаю, скольких трудов стоило поварам приготовить на весь личный состав эти кулинарные изыски.

Наряд по подразделению

Об этом наряде, наверно, даже не стоило бы писать, поскольку все о нем все знают – те, кто служил – из собственного опыта, не служившие – из рассказов и фильмов. Тем не менее, позволю себе все же остановиться на некоторых особенностях его несения в нашем подразделении. Как я уже писал ранее, главной особенностью у нас было то, что в нашей казарме находился и штаб дивизиона. Это предопределяло все. Во-первых, дневальный, стоявший у тумбочки, практически не мог оттуда отлучиться. Даже в ночное время в казарму зачастую захаживал кто-либо из командования дивизиона, особенно, если он находился в наряде или был ответственным по полку. Чаще всего по ночам приходил начальник штаба дивизиона майор Кожан, причем, даже если он и не был в наряде. Так что его внезапные проверки несения службы касались не только дежурных взводов, но и внутренних нарядов подразделений дивизиона. Бывали, конечно, и случаи ночных посещений со стороны командования батареи, но они не доставляли нам столько неприятностей – чаще всего это происходило перед объявлением тревоги. Во-вторых, дневальным необходимо было поддерживать идеальную чистоту и порядок в казарме, поскольку, главный «чистюля», как мы его иногда называли, командир дивизиона подполковник Фокин, мог придраться к любой мелочи – о его пристрастиях я уже писал ранее. Практически любое его посещение спального помещения заканчивалось для наряда многочасовой работой – после его ухода казарма напоминала поле боя: перевернутые тумбочки, разбросанные постели и шинели. На наше счастье, такие «проверки» не были ежедневными. Днем, когда все командование убывало на дивизион, можно было расслабиться и то, лишь в том случае, если приходило подтверждение о том, что все офицеры находятся на дивизионе. В противном случае, свободной смене дневальных было необходимо хотя бы внешне показывать свою занятость. В этом отношении бойцам из второй батареи было легче – командование дивизиона посещало их значительно реже, хотя их казарма находилась прямо напротив нашей.

Главными инструментами для наряда были тряпка, швабра и «машка», она же «мари-ванна». Последнее устройство было гениальным изобретением ранее служивших, представлявшее собой деревянный ящик, внутрь которого было положено четыре кирпича, снизу к нему были привинчены четыре щетки, а сбоку – длинная деревянная ручка. Устройство предназначалось для натирки мастикой полов в спальном помещении. После протирки устройством пола, он просто блестел! Правда, время от времени приходилось вычищать грязь, забивавшую щетки, а то и менять сами щетки, но производительность это устройство повышало значительно. При этом еще и улучшало физическую форму бойца, работавшего с ним. Кроме этого, наряд должен был постоянно следить за чистотой вокруг казармы – зимой, в снегопад, один человек постоянно расчищал снег – не дай Бог, если подполковник Фокин, подходя к казарме, увидит хотя бы пятисантиметровый слой снега! При этом дороги в городке расчищались только в дневное время и то по мере возможности. Еще с такой же тщательностью расчищался плац, но за него отвечал наряд РТЦ.

Если же говорить в целом, то наряд по подразделению воспринимался у нас как неотъемлемая часть службы, а не как наказание, хотя иногда он таковым и являлся. Не скажу, что несение наряда было легким, особенно в первый год службы, совместно со старослужащими, однако, явного помыкательства с их стороны в наряде не было. Конечно, самой неприятной работой в этом наряде была чистка туалетов, но для этого почти всегда находились наказанные из числа молодых бойцов, не входивших в наряд. Кстати, практика чистки туалета с использованием лезвия или зубной щетки, как дополнение к наказанию, появилась у нас, по-моему, только на втором году моей службы, после прихода молодых сержантов из «учебки».

Наряд в офицерскую столовую

Наряд в офицерскую столовую, она же солдатская чайная, относился к дневным нарядам и официально назывался «официант офицерской столовой». Кстати, названия «чипок», столь распространенного сейчас, во время моей службы не было, мы чаще именовали ее «стекляшкой», поскольку две стены обеденного зала были сплошь стеклянные. В этот наряд назначали одного человека, обычно, сроком на неделю – с субботы по пятницу, причем, никогда – в качестве наказания. Служба в этом наряде начиналась в 7 утра, т.е. почти сразу после подъема и заканчивалась не позже 10 часов вечера. Исключения бывали лишь в случае, если в помещении офицерской столовой проводили какое-либо мероприятие – свадьбу или день рождения, но это бывало крайне редко. Основными обязанностями в этом наряде были: уборка и мытье посуды, поддержание чистоты в помещениях, а также помощь при получении продуктов. Продукты для офицерской столовой выдавались в основном со склада части один-два раза в неделю. Хлеб, обычно пара лотков, завозился одновременно с завозом в солдатскую столовую. Раз в неделю, по четвергам, приезжала машина, привозившая соки, лимонад, печенье, конфеты и прочие мелочи для продажи в буфете, а также те продукты, которых не было на складе части. Молоко привозили ежедневно из соседнего совхоза.

Впервые я попал в этот наряд где-то весной 1972 года, после этого был в нем еще раз пять или шесть. Офицерская столовая открывалась в 8:00, к этому времени за дверями обычно уже собиралось несколько человек, в основном, молодых офицеров-холостяков, приходивших на завтрак. Иногда на завтрак приходили и срочники, в основном, из старослужащих. После завтрака надо было убрать со всех столов посуду и скатерти – в 9:30 в столовую приводили на завтрак детей из детского сада. По окончании их завтрака приходилось делать уборку всего помещения, поскольку все было усыпано крошками и остатками пищи. Столовая открывалась вновь в 11:00, но до 12 часов работал только буфет. В это время если кто и приходил, то, обычно, только за сигаретами. На обед в столовую приходило значительно больше посетителей, бывали дни, когда все места были заняты. В 14:00 вновь приводили детей, перед этим опять надо было убирать скатерти, а потом делать уборку помещений. Вечером столовая работала с 17:00 до 20:30 – в это время столовая больше соответствовала своему второму названию, поскольку основными посетителями были солдаты. Что касается питания, предлагавшегося в офицерской столовой, изысканным оно не было, но было приготовлено по-домашнему. Для детей пища, за исключением супа, готовилась отдельно. А так, на завтрак можно было выбрать между яичницей, кашей и салатом, добавив к ним котлету или рыбу, на обед предлагался суп и на выбор два-три варианта второго, вечером можно было взять горячее, правда, обычно то, что оставалось с обеда. Всегда в продаже были свежие булочки и пирожки, которые выпекались на месте. При этом цены на все были вполне умеренные – обед, например, обходился, в среднем, копеек в 50.

В офицерской столовой работали трое: буфетчица, повар и кондитер. Почему-то в памяти не осталось ничего о буфетчице – ни имени, ни внешности. Кондитером была пожилая женщина, проживавшая в ближайшей деревне. Приходила она очень рано, наверно, часов в пять, зато к открытию столовой всегда были готовы свежие пирожки. Пекла она их отменно! Что же касается повара, ее звали, по-моему, Зиной, то она была настоящей легендой городка. Жила она в одном из финских домиков, занимая там маленькую комнату. Она была высокого роста, на вид лет 30 – 35, однако, красавицей назвать ее было очень трудно, более того, она носила сильнейшие, похожие лупы, очки. Тем не менее, она пользовалась определенным успехом у молодых офицеров и по разговорам сама была крайне любвеобильна. Но не это было главным – у нее в любое время суток можно было купить водку. Цена бутылки у нее была стандартна: десять рублей. Замечу, что водка тогда стоила от 3.62 до 4.12 в зависимости от сорта. Конечно, продавала она ее не всем, а только тем, кого хорошо знала, причем, по одной, особенно это касалось солдат. В столовой бутылки у нее были спрятаны где-то в подсобке, она выносила их только в случае, если никого не было поблизости, и перед передачей обязательно упаковывала в бумажный пакет. Дома же у нее торговля шла через форточку. Насколько востребована была эта услуга, можно было судить по тому, что зимой к ее окну в снегу была протоптана настоящая тропинка. Не думаю, что командование не было осведомлено об этом «бизнесе», однако, до конца моей службы торговля шла без перебоев. Где-то после второго наряда и я удостоился чести приобретения этого напитка, однако, особо этим не злоупотреблял, тем более, что в городке бывал крайне редко.

Возвращаясь к наряду, могу сказать, что работа в нем была не тяжелой. Главное было успеть быстро убрать посуду со столов, поскольку это вызывало недовольство со стороны посетителей, особенно старшего офицерского состава и их жен, которые довольно часто приходили в столовую на обед. Также стоит отметить и то, во время наряда самому все равно приходилось питаться в солдатской столовой, причем, значительно позже всего личного состава. Лишь иногда можно было бесплатно поужинать, если оставались излишки приготовленного, да и то, в основном, гарнира.

Наряд по штабу

Наряд по штабу относился к суточным нарядам, в него назначалось два человека: посыльный и дежурный. Официальное название последнего было «дежурный писарь штаба». Несмотря на то, что в штабе числилось человек пять писарей и, казалось бы, в качестве дежурного должны были бы назначаться именно они, тем не менее, в это вид наряда они практически никогда не ходили. Вообще, на мой взгляд, служба у этих ребят больше походила на работу в каком-либо гражданском учреждении – ни разу не видел их ни на каких занятиях, может, только за исключением общих политзанятий. Сразу после завтрака писари убывали в штаб и лишь вечером появлялись в казарме, в промежутке, правда, они приходили на обед и ужин, но не в общем строю подразделения, а самостоятельно. Крайне редко можно было их наблюдать в наряде на кухне, да и то в качестве официантов, даже в случае, если они прослужили менее полугода.

В этот наряд назначались в основном старослужащие, причем, дежурными, особенно в начале моей службы, обычно были писари подразделений (каптерщики). Позже это положение было изменено и дежурными по штабу стали назначать и других военнослужащих, хорошо владеющих русским языком с хорошо читаемым почерком. Последнее было необходимо при записи в специальный журнал поступавших телефонограмм. Кроме того, необходимо было знать всех командиров, а также работников штаба. Дежурный по штабу был обязан не допускать в штаб посторонних, докладывать дежурному по полку обо всех поступивших телефонограммах, при поступлении срочных телефонограмм, в случае отсутствия на месте дежурного по полку, докладывать о них непосредственно командиру части или его заместителям, передавать исходящие телефонограммы, руководить работой посыльного. Также необходимо было обеспечивать чистоту и порядок в штабе и на прилегающей территории, при этом в кабинеты штаба заходить запрещалось – даже не знаю, кто там убирал. В конце рабочего дня было еще было необходимо принять ключи от всех помещений штаба, за исключением секретной части, и проверить чтобы все кабинеты были опечатаны. Ключи хранились в специальном ящике, их прием и выдача фиксировались в журнале. Единственным помещением, что не опечатывалось, был узел связи, где постоянно сидел дежурный связист.

Дежурный по штабу сидел в комнатке, располагавшейся непосредственно у входа в штаб, и отделявшейся от входа большим окном, которое позволяло видеть всех входящих. Здесь же обычно находился и дежурный по части. На стене комнатки, под занавеской, были вывешены списки всех офицеров, сверхсрочников и вольнонаемных сотрудников части, с указанием их места жительства, а также воинских частей, входивших в наш корпус, с фамилиями командиров и позывными. В комнатке находился топчан, на котором ночью обычно спал дежурный по части. Вход в штаб был оборудован невысокой оградой с калиткой, запиравшейся из комнатки специальной задвижкой. В рабочее время калитку обычно не запирали, поскольку это создавало неудобства всегда спешащим работникам штаба. Засов запирался, если в штаб заходил кто-то посторонний. Правда, понятие «посторонний» было у нас весьма расплывчато – практически все жители городка могли входить в штаб без ограничений, поскольку в штабе располагалась квартирно-эксплуатационная часть (КЭЧ), по простому – домоуправление.

Из всех суточных нарядов дежурство по штабу, на мой взгляд, было самым легким. Мне довелось быть в этом наряде, наверно, раз десять. Главной задачей в этом наряде было следить за тем, кто из начальства зашел в штаб и кто вышел, чтобы при необходимости можно было доложить находится ли данный человек на месте или нет. Особенно это касалось офицеров штаба. Дежурному по штабу обычно разрешалось заниматься своими делами: читать книги, писать письма, главное, чтобы это не мешало несению службы. Конечно, все зависело от того, кто был дежурным по части – некоторые из них, правда, таких было меньшинство, разрешали только читать уставы и заставляли постоянно следить за чистотой, а ночью запрещали даже вздремнуть. На мое счастье, такое дежурство было у меня лишь один раз. Другие же, наоборот, приносили с собой газеты и журналы, а сразу после отбоя отправляли дежурного по штабу спать в казарму, а сами устраивались спать на топчане. Самым интересным для меня было читать телефонограммы и резолюции на них – из этого можно было узнать о происшествиях в других полках, планирующихся мероприятиях и занятых в них людях. Обладая этой информацией можно было, например, напроситься на какие-либо работы за пределами части, но об этом я расскажу несколько позже.

Что же касается посыльного, то в его обязанности входило оповещение офицеров штаба, не имевших телефонов, о тревоге (офицеры подразделений оповещались посыльными своих подразделений) и выполнение прочих разовых поручений работников штаба. Кроме того, он был обязан подменять дежурного по штабу на время приема пищи, а также на несколько часов ночью, если это разрешал дежурный по части. По большому счету, даже нарядом это назвать было трудно. Посыльный в дневное время обычно находился в своем подразделении (казарме), принимая участие во всех плановых занятиях. При убытии подразделения на занятия, например, на дивизион, он либо оставался в казарме, либо приходил в штаб. Ночью ему разрешалось спать, правда, по правилам, не снимая обмундирования, однако, это практически всегда игнорировалось. При необходимости его вызывали в штаб по телефону. За время службы я бал назначен посыльным только один раз и весь наряд просидел в казарме.

Банный наряд

Банный наряд относился к дневным нарядам. В него назначали троих человек. Один из них назначался в помощь кочегару, остальные двое – несли службу в самой бане. В их обязанность входило обеспечение чистоты и порядка в раздевалке и в помывочном отделении. Кроме того они обязаны были относить сменное белье в прачечную. Поскольку я сам ни разу не попадал в этот наряд, то подробно описать несение службы в этом наряде не могу.

Патруль

Этот суточный наряд был, пожалуй, единственный, куда все мечтали попасть, но редко кому это удавалось. Мне также ни разу не удалось попасть в него. Поэтому могу описать только его организацию.

График патрулирования для нашего полка на ближайшие полгода присылался из корпуса в начале декабря и июня. Там же указывались и типы патрулей: солдатский (офицер и два военнослужащих срочной службы) или офицерский (старший офицер и два офицера или прапорщика). Офицерский патруль назначался, как правило, на праздничные и предпраздничные дни, а также в случае прочих значимых событий: Пленумов ЦК, различных съездов и других общесоюзных мероприятий, причем, в последних случаях часто происходила замена типа патруля с солдатского на офицерский буквально за день до наряда по телефонограмме из корпуса.

Обычно на наш полк выходило одно патрулирование в месяц. График патрулирования, приходивший из корпуса, брался за основу при составлении ежемесячного полкового графика нарядов, в котором указывалось конкретное подразделение, обеспечивающее патрулирование и ответственный офицер. В результате каждое подразделение примерно раз в полгода должно было участвовать в патруле, на деле же личный состав РТЦ назначался в патруль в два раза чаще, чем батареи, а личный состав ППР и хозвзода в лучшем случае назначался в патруль раз в год, что вызывало, конечно, определенное недовольство.

К подбору личного состава, направлявшегося в патруль, относились очень строго. Кандидатуры выдвигали командиры взводов за две недели до патруля, руководствуясь следующими критериями: во-первых, кандидат должен был быть отличником боевой и политической подготовки и прослужить не менее одного года; во-вторых, у него не должно было быть ни одного взыскания за последние три месяца. Кроме того, желательно, чтобы назначаемый в патруль был членом или кандидатом в члены КПСС, в крайнем случае, комсомольским активистом. Из списка кандидатов командир батареи совместно с замполитом выбирали троих наиболее достойных (один – в качестве резерва) и этот список, после утверждения на партийном бюро батареи, передавался в штаб, где, насколько я знаю, визировался особистом. Вся эта процедура была связана с тем, что патруль нес свою службу в аэропорту Внуково, а там, как известно, могли быть и иностранцы.

За день до заступления в патруль все занятые в нем военнослужащие, включая резервного, с утра получали парадную форму и до обеда приводили ее в порядок – она должна была строго соответствовать уставу. После обеда, уже в парадной форме, вместе с офицером, их осматривал командир батареи или один из его заместителей после чего все они шли на инструктаж в штаб. Инструктаж обычно проводил командир полка, он же определял окончательный состав патруля. Конечно, воину, который в последний момент оказывался вне списка назначенных в патруль, было обидно, но это – как в спорте: кто-то всегда остается вне пьедестала.

В день заступления, до обеда, воины, занятые в патруле, наводили последний лоск, а после обеда – отдыхали вместе с остальным суточным нарядом. Перед разводом они получали штык-ножи и проходили последний осмотр внешнего вида. По окончании развода у штаба их ждала машина, обычно командирский ГАЗик, который и отвозил их в аэропорт Внуково, где они поступали в распоряжение военного коменданта.

По окончании несения службы патруль, как правило, возвращался в часть уже после отбоя. Обычно дежурный по части ждал его прибытия на КПП. Сразу по прибытии старший патруля докладывал дежурному по части о ходе несения службы и о замечаниях по службе, если таковые имелись, после чего дежурный по части досматривал личный состав патруля на предмет отсутствия запрещенных предметов. Дело в том, что сослуживцы обычно давали заступавшим в патруль целый список заказов – обычно заказывали то, чего было невозможно купить в полковом магазине. Кроме того, существовал неписанный закон: из патруля надо привезти что-то и для остальных сослуживцев – чаще всего это были либо конфеты, либо сигареты. Особо ценились сигареты Marlboro, которых в свободной продаже тогда практически не было, но в аэропорту их можно было достать. Проверки прибывающих из патруля были введены после того, как где-то в конце 1972 года в казарме второй батареи были обнаружены несколько зарубежных порножурналов, которые, по мнению подполковника Фокина, могли быть доставлены в часть воинами, входившими в состав патруля. До этого времени из патруля иногда привозили и спиртное – все зависело от того, кто из офицеров был старшим в патруле.

Прибывающих из патруля всегда с нетерпением ждали в казарме. Во-первых, всех интересовало, что они привезли, а во-вторых, все ожидали рассказов о самом патрулировании. Иногда обсуждения затягивались почти до подъема. После этого еще на протяжении нескольких дней участники патруля вынуждены были делиться своими впечатлениями как с сослуживцами, так и с офицерами, причем, не только своего подразделения.

Дежурный по купальне

Вообще этот наряд и нарядом-то, наверно, назвать нельзя, тем не менее, он таковым являлся. Мне, к сожалению, попасть в него ни разу не удалось, но мы иногда ходили на пруд поболтать с дежурным по купальне, а заодно и посмотреть на загорающих. Купаться в пруду в городке нам разрешалось только по команде в составе взвода, что бывало крайне редко – я купался там только пару раз за службу.
Дежурство по купальне относилось к дневным нарядам. Основным отличием этого наряда было то, что он не входил в полковой график нарядов – службу в этом наряде несли только воины нашей первой батареи, поскольку пруд в городке относился к зоне ответственности нашей батареи. Несение службы в этом наряде начиналось по приказу командира полка еще до начала купального сезона, обычно с середины мая, и продолжалось до первого сентября. Место несения службы было оборудовано «грибком», к которому был подведен телефонный кабель. Дежурный по купальне должен был находиться на посту с 8:00 до 20:00 независимо от погодных условий, хотя обычно в холодные дни и в непогоду дежурный отсиживался в казарме. На время обеда дежурного по купальне подменял один из дневальных.

Дежурный по купальне назначался на неделю, обычно, из числа «дембелей», чтоб хоть чем-то занять их. Обязательным условием назначения в этот наряд было умение плавать, хотя этого никто никогда не проверял. Перед заступлением в наряд старшина батареи выдавал дежурному по купальне спасательный круг и полевой телефон, который по прибытии на место необходимо было включить в розетку на «грибке», поскольку начальство иногда с его помощью проверяло наличие дежурного на месте.

В обязанности дежурного по купальне входило поддержание чистоты и порядка вокруг пруда, а особенно на территории купальни, недопущение купания личного состава вне организованных групп, а также недопущение купания лиц в алкогольном опьянении. По поводу последнего было, правда, не понятно, каким образом можно было не допустить до купания, например, пьяного начальника штаба полка, что иногда случалось. Кроме того, дежурный по купальне должен был осуществлять спасение утопающих, но этого, к счастью, за время моей службы не случалось ни разу.

По правилам, дежурный по купальне должен был нести службу в обмундировании, хотя на практике, особенно в жаркие дни, это требование игнорировалось. Даже старшие офицеры, увидев это нарушение, ограничивались обычно замечаниями. Кроме того, у дежурного всегда была возможность искупаться. Самое интересное, что при всей привлекательности этого наряда особо много желающих заступать на дежурство по купальне у нас почему-то не было.

Читать дальше

Вернуться к началу воспоминаний

Вернуться к предыдущей части


Глава 4. Жизнь в городке

Возвращение с дежурства

Итак, как говорится, все хорошее когда-нибудь заканчивается. 6 августа 1971 года закончилось и мое первое дежурство, длившееся, как я уже говорил, более месяца. В этот день на построении по поводу зачитки приказа о заступлении на боевое дежурство я впервые стоял в строю сдающих дежурство. На этом построении я впервые увидел командира нашей батареи майора Гребенюка – до этого он был не то в отпуске, не то где-то на учебе. Внешне он показался не таким страшным, как мне его описывали старослужащие, говорившие о его буйном нраве. Нормальный офицер, небольшого роста, весь такой округлый, с красноватым лицом, выдававшим его пристрастия. Единственно, что бросилось в глаза – его некоторая суетливость в движениях. Все за глаза звали его «Хвостярой». В начале я не мог понять, почему его так называют, позже выяснилось, что лишь весной этого года он сменил свою фамилию, взяв фамилию жены, а до того он был майором Хвистиком – отсюда и его прозвище. В дальнейшем, правда, подтвердились как предупреждения о его характере, так и меткость прозвища. Не скажу, что он допускал грубое рукоприкладство, однако, оплеухи раздавал часто, особенно когда был с похмелья, не говоря уж разносах, устаивавшихся личному составу и офицерам почти по любому поводу. Манерой поведения он очень напоминал командира дивизиона подполковника Фокина, только был более суетлив и несдержан, а перед вышестоящими командирами он терялся как провинившийся школяр. Вообще, за время моей службы у меня сложилось впечатление, что батареей в реальности командовал капитан Швидкий – он практически решал все вопросы, а майор Гребенюк ставил только свои подписи на документах. Кстати, майором он был не долго. Весной 1972 года во время одной из ночных тревог он находился где-то вне расположения части, как говорили, не то на очередной пьянке, не то у «дамы сердца», а, может, и то и другое вместе. Тем не менее, услышав сирену – ее было слышно далеко за пределами части, рванул на дивизион, поймав где-то гражданский ЗИЛ. К тому моменту, как он подъезжал к дивизиону, автомобили с поддежуривающими взводами уже проехали на дивизион, однако, дежурный по КПП ефрейтор Карелин, увидев мчащуюся по бетонке машину, решил, что кто-то отстал от колонны и пошел открывать ворота. Надо сказать, что до этого случая КПП дивизиона в целях маскировки у нас не освещалось, водитель ЗИЛа заметил ворота в последний момент и даже не успел затормозить. Машина врезалась в ворота, снесла их с петель и, подмяв под них дежурного, протащила их около ста метров. Не знаю, по какой причине «скорая» не была вызвана на место происшествия, возможно, опять-таки из соображений секретности. Карелина на тягаче привезли в санчасть, где он прожил еще несколько часов, прежде чем приехавшая «скорая» констатировала его смерть. Скажу честно, эта смерть произвела на всех нас очень тяжелое впечатление. Ефрейтору Карелину оставалось прослужить чуть больше полугода, из своего призыва он отличался начитанностью и был, пожалуй, самым интересным собеседником. Он был родом из Москвы, из интеллигентной семьи, его отец был генералом, но об этом мы узнали только на прощании с телом. Для его родителей это было полной трагедией – он был единственным и весьма поздним ребенком. Этим делом, насколько я помню, занималась военная прокуратура, однако, состава преступления со стороны майора Гребенюка выявлено не было. Летом в клубе состоялся суд офицерской чести, на котором было принято решение о понижении его в звании – так он стал капитаном, тем не менее, остался на должности командира батареи.

Однако вернемся к возвращению в городок. Поскольку мы сдали свое дежурство без замечаний, то сразу после зачитки приказа, забрав оружие, строем направились в городок. Прибыв в казарму, сдали карабины и противогазы в оружейную комнату после чего занялись распределением мест на койках. В казарме было четыре ряда коек – формально один ряд для взвода, однако, поскольку старослужащие всегда занимали лучшие места, располагавшиеся вдали от входной двери, то обычно мест для всего взвода в одном ряду не хватало, поэтому правило «один взвод – один ряд» чаще всего не выполнялось. Пришедшие с дежурства занимали койки, освободившиеся от ушедшей смены. В случае, если с дежурства приходил взвод старослужащих, то эта процедура дополнялась переселением воинов «незаконно» занимавших лучшие места. Это было, пожалуй, единственным явным проявлением дедовщины во время моей службы.

Почти сразу по завершении формальностей с размещением настало время обеда. В отличие от дежурства, приему пищи предшествовало обязательное построение, в ходе которого дежурный офицер по подразделению проверял наличие и внешний вид личного состава. После этого подразделение повзводно, строем, направлялось в столовую. Вне строя могли идти только больные, обычно же, сразу после построения в столовую уходили старослужащие, однако, если в столовой или рядом с ней был кто-то из командования части или дежурный по части, то и они шли в общем строю. Позже, когда полком стал фактически командовать подполковник Иванов (сослуживцы, прочитав начало моих воспоминаний, поправили меня: формально командиром полка после ухода подполковника Короткова был подполковник Островский, но он, как я помню, практически не проявлял себя как командир), было добавлено требование идти в столовую с песней. Поскольку все казармы располагались в непосредственной близости от столовой, то прежде, чем в нее зайти, все подразделения делали круг по городку – до тех пор, пока песня не будет допета.

После обеда наша батарея согласно графику должна была идти в баню. График помывки был довольно жесткий: каждому взводу отводилось по полчаса, за соблюдение графика отвечали старшина и дежурный офицер подразделения. Сразу после подъема в баню шли заступающие дежурные подразделения – РТЦ, первой, а затем – второй батарей. После развода наступала очередь личного состава РТЦ, не занятого на дежурстве, хозяйственного и автовзводов. После обеда наступала очередь сменившихся с дежурства военнослужащих РТЦ, за ними – основной состав батарей и ППР. Вечером, после ужина, в баню шли воины, сменившиеся с суточного наряда. Каждый взвод шел в баню строем в строго определенное время, только личный состав ППР привозили на машине или автобусом. Личный состав подразделений, свободный от банных процедур, занимался согласно плану занятий.

Вечером, после ужина, пришедшие с дежурства в обязательном порядке чистили личное оружие. Старослужащие и сержанты обычно передоверяли эту работу молодым солдатам, но при этом контролировали весь процесс чистки.

В этот день меня ждало, можно сказать, и не очень приятное известие – меня назначили в кухонный наряд, заступавший в субботу. Позже я узнал, что это у нас на дивизионе электрики взводов, при нахождении в городке, постоянно ходят в наряды – по всей видимости, считалось, может и обоснованно, что на дежурстве у нас очень легкая служба. Основным видом нарядов для нас, электриков, был наряд по кухне, причем, чаще всего – в посудомойке. Если по графику нарядов на кухню у подразделения не было, то нас назначали дневальными. В караул электриков почему-то почти не назначали. С одной стороны, было, конечно, довольно тяжело через день ходить в наряды, но зато время в городке шло быстро. Лишь на втором году службы электрикам позволялось самим выбирать для себя подходящий вид наряда, а позже, отслужив полтора года, и вообще решать, идти в наряд или нет. Однако, даже став «дедом», придя в городок, я предпочитал записаться в какой-либо наряд, поскольку это освобождало от повседневных занятий.

Уже в первые дни своего пребывания в городке мне удалось выяснить судьбу своих сослуживцев по карантину, с которыми не встречался на дежурстве. Большинство из них попало в те подразделения, которые были объявлены им после беседы с командиром части, однако, были и исключения. Так, например, Пономарев, которого должны были назначить в стартовый расчет нашей батареи, оказался в столовой на должности повара. Во время карантина он был у нас просто легендарной личностью – из-за постоянного невыполнения требований сержантов он, пожалуй, единственный, кто буквально не вылезал из нарядов. Его назначали во все без исключения кухонные наряды, которые по плану обеспечивались личным составом карантина. Возможно, именно это и стало причиной того, что шеф-повар солдатской столовой сержант Алимов выбрал именно его, а не Джураева, которому прочили это место. Джураев до армии работал поваром в ресторане, по-моему, в Самарканде. Тем не менее, вместо кухни он попал в стартовый расчет. Пономарев был родом из Москвы и до армии два года отработал сантехником и, по его словам, дома не мог приготовить даже яичницы. К слову сказать, в конце службы Пономарев стал лауреатом окружного конкурса поваров, проходившего весной 1973 года.

Вторым человеком, чья судьба так и не была решена до моего ухода на дежурство, был Байдингер. Он был немец по национальности и призван из Казахстана. Как я писал выше, в нашем призыве было довольно много немцев, но с ним был, что называется, особый случай. Дело в том, что его семья эмигрировала в СССР из ГДР, по-моему, в середине 60-х годов, кроме того, у него было много родственников, проживавших в ФРГ. Все время, что мы были в карантине, командование части выясняло, каким образом он попал в наш полк. Особенно этим интересовался особый отдел. По-видимости, особисты считали его биографию не достаточно чистой, чтобы он мог служить в столь секретной по тем временам части. После того, как командованию не удалось перевести его служить в другую часть, было принято решение оставить его служить в городке, благо у него была подходящая специальность киномеханика. После этого, как мне рассказали, со всеми были проведены индивидуальные беседы о недопустимости обсуждения в присутствии Байдингера вопросов боевой работы. На втором году службы не то из-за снижения режима секретности, не то из-за того, что ему все же стали доверять, он несколько раз приезжал с кинопередвижкой и на дивизион и на РТЦ показывать фильмы, а мы, в свою очередь, показали ему и ракеты, и бункера. На мой взгляд, назначение его на должность киномеханика было очень правильным – позже, не смотря на то, что русским языком он владел довольно слабо, хотя и окончил русскую школу, ему удавалось привозить в полк самые новые фильмы, в том числе и иностранные, что, по словам старослужащих, до этого почти не случалось.

Еще одним немцем, получившим назначение на службу в городке, был Цитцер. У него было среднее медицинское образование, и до армии он успел поработать фельдшером. С самого начала ему прочили соответствующую должность в полковой санчасти. Остальные немцы, видимо, были более «благонадежны» и служили в боевых подразделениях.

Неделя в городке пролетела незаметно, хотя и хорошо мне запомнилась. За это время я дважды сходил в наряд на кухню и один раз – дневальным. В это время на дежурстве был первый взвод, состоявший из воинов нашего призыва, электриком взвода был Васильев, переведенный туда после того, как меня назначили электриком пятого взвода. Сейчас уже не помню, чем он в тот раз провинился, но после первой же недели он был отстранен от дежурств на месяц и в пятницу я вновь заступил на дежурство.

Несколько отвлекаясь от общего описания, хотелось бы заметить, что в начале моей службы все сверхсрочники в нашем полку носили обычные воинские звания, в основном это были сержанты, старшие сержанты и старшины с добавлением уточнения «сверхсрочной службы». Правда, у нас был и один ефрейтор сверхсрочной службы. От обычных военнослужащих сверхсрочников отличало то, что лычки на погонах у них были красного цвета, в то время как у срочников – желтого. В начале 1972 года, после введения нового воинского звания «прапорщик», всех их стали по очереди отправлять на курсы, по окончании которых им присваивалось новое звание – прапорщик. Уже к лету 1972 года у нас в части остался только один младший сержант сверхсрочной службы – он по какой-то причине отказался от прохождения курсов. До окончания моей службы он так и ходил с красными лычками, вызывая на строевых смотрах явное неудовольствие со стороны подполковника Иванова.

Если же оценивать жизнь в городке в целом, то можно сказать, что она кардинально отличалась от жизни на дежурных взводах. Во-первых, более строгим соблюдением, как распорядка дня, так и требований Уставов. Последние исполнялись, конечно, не в такой степени, как это было в карантине, но в большей, нежели на дежурстве. Во-вторых, большим разнообразием, хотя, формально, не должна была отличаться. Основное время отводилось, конечно, плановым занятиям, которые в большинстве своем проводились в полном объеме согласно расписанию. Наряды в городке также отличались разнообразием, если не брать в расчет те наряды, в которые назначали в качестве наказания. Что же касается свободного времени, то, хотя, по сравнению с дежурством, его было меньше, возможностей его проведения было больше. Конечно, возможности выбора, как наряда, так и проведения свободного времени, в немалой степени зависели от срока службы – у молодых солдат особого выбора не было. Ниже я постараюсь более подробно описать все основные моменты жизни в городке, начиная с нарядов.

Наряды

Наряды, как и везде в армии, подразделялись на суточные и дневные. Еще были и ночные наряды, но они касались, в основном, телефонистов и водителей. В наряд, чаще всего в суточный, могли назначать как по очереди, так и вне очереди – за какие-либо провинности. Хотя понятие «очереди» было весьма условно, например, описанное выше постоянное назначение электриков взводов в наряд на кухню – все они были очередные. Кроме того, были еще и наряды на работы, которые, в свою очередь, тоже подразделялись на внеочередные – на них назначали в принудительном порядке, например, чистить после отбоя туалет, а также на те, на которые назначали в добровольном порядке – о последних я расскажу позже отдельно.

Порядок несения суточных и дневных нарядов личным составом подразделений определялся соответствующим полковым графиком заступления в наряд, составлявшимся в штабе полка на каждый месяц и утверждавшимся командиром полка или одним из его заместителей. График содержал перечень всех нарядов и подразделения, обеспечивающие их несение, а также фамилии офицеров, заступавших дежурить по полку, по дивизиону и оперативным дежурным на каждый день месяца. Обычно несение всего суточного наряда обеспечивалось одним подразделением, исключением являлись ППР и хозвзвод в период демобилизации. Утвержденный график передавался во все подразделения за две недели до начала месяца. Изменения в него вносились только в самом крайнем случае, например, при заболевании кого-то из офицеров.

На основе полкового графика внутри подразделений составлялись свои графики, детализированные до уровня взводов (групп), которые обязательно согласовывались с графиком заступлений на боевое дежурство. Деление на взвода в этом случае было весьма условно – определяющим было то, от какого взвода назначался начальник караула или соответствующий дежурный. Эти графики утверждались командирами подразделений. Однако, повзводный график нарядов, в отличие от полкового, мог произвольно меняться в зависимости от наличия свободного личного состава и количества объявленных внеочередных нарядов. К суточным нарядам относились караул, кухонный наряд, дежурства по подразделению (дневальство) и по штабу. Из них в качестве наказания военнослужащего могли назначить только на кухню или дневальным. К дневным нарядам – наряд в офицерскую столовую (назначали обычно на всю неделю) и банный наряд (назначался на три дня – с пятницы по воскресенье), летом к ним добавлялся дежурный по купальне. Из дневных нарядов «штрафников» назначали только в баню.

За день до заступления в наряд каждое подразделение передавало в штаб полка поименные списки, на основе которых составлялся соответствующий приказ. В день заступления в суточный наряд, заступающему личному составу разрешалось после обеда отдыхать до 17:00, но только в случае, если, по мнению командиров, они достаточно подготовились к несению службы, т.е. выучили свои обязанности и привели в порядок форму.

Суточный наряд всегда начинался с развода. На развод все заступающие в наряд строились на плацу к 18:00. На правом фланге стоял заступающий оперативный дежурный по полку, левее его – дежурный по штабу и посыльный, далее – караул – в соответствии с постами и сменами. После него – ответственные офицеры по подразделениям, потом – дежурные и дневальные подразделений, дежурные по связи, КПП и автопарку. Замыкали строй кухонный наряд и, в редких случаях, патруль. Разводом командовал заступающий дежурный по части, принимал развод ответственный по полку, назначавшийся из заместителей командира полка. Обычно в ходе развода у заступавших в наряд, особенно, у караульных, дежурных и дневальных проверялся внешний вид и знание ими своих обязанностей. Бывали случаи, правда, крайне редкие, когда из-за недостаточного знания своих обязанностей или положений Устава происходила замена кого-либо из назначенных в наряд. Отстраненным от наряда, обычно это были солдаты, что называется, можно было только посочувствовать – они после этого обычно назначались только на кухню, поскольку у кухонного наряда обязанностей не спрашивали. При мне один раз был отстранен один из молодых офицеров РТЦ, заступавший оперативным дежурным по полку, но как его наказали – не знаю. После развода все наряды расходились по местам несения службы. Дневные и ночные наряды в разводе никогда не участвовали, но и они были внесены в приказ, зачитывавшийся на разводе.

Караул

Наряд в караул у нас в полку считался почетной обязанностью – в него назначали только тех, кто хорошо знал Устав караульной службы, и у кого не было непогашенных взысканий. Может, именно поэтому за все время службы я был в карауле всего четыре раза – как я уже писал ранее, командир дивизиона подполковник Фокин не скупился в объявлении мне различных взысканий. Обычно в караул назначали порасчетно – один расчет на первый пост, второй – на второй, начальником караула заступал обычно замкомвзвода или командир отделения, лишь в редких случаях – прапорщики и командиры взводов.

Подготовка к караулу включала в себя обязательное повторение Устава, приведение в порядок формы, даже в случае заступления на второй пост в зимнее время, когда, казалось бы, под шинелью и тулупом никто формы и не увидит. Для караульных первого поста всегда выдавалась парадная форма. Перед выходом на развод дежурный офицер по подразделению или кто-то из командиров в обязательном порядке еще раз проверял внешний вид заступающих в караул и знание ими положений Устава.

Не смотря на строгий отбор личного состава, заступавшего в караул, иногда все же случались происшествия, как на разводе, так и во время несения службы. Если первые из них чаще всего заключались в том, что кто-то из воинов, по мнению командующего разводом, был недостаточно подготовлен к несению службы: не мог внятно ответить на вопросы по Уставу, либо были проблемы с формой. Лишь один раз на разводе случилось настоящее чрезвычайное происшествие – прапорщик, по-моему, из хозвзвода, назначенный начальником караула, был настолько пьян, что не смог даже доложить по форме командующему разводом. Сам я не был свидетелем этого – был на дежурстве, но это происшествие еще долго обсуждалось у нас в полку, какие были в тот раз приняты меры, к сожалению, не помню.

Что же касается происшествий во время несения службы караулом, то и их хватало. Конечно, информацию о большинстве из них старались, по возможности, не доводить до командования. Не буду говорить о случайных выстрелах на посту или при разряжении оружия – это случается во всех частях. Хорошо, что ни разу при этом у нас в полку никто не пострадал, тем не менее, скрыть их, естественно, было невозможно. Одно происшествие также сразу стало известно командованию, поскольку одним из его участников был заместитель командира полка подполковник Иванов, бывший в тот день ответственным по полку. Вначале надо напомнить, что в караульное помещение у нас было совмещено с гауптвахтой – в нем имелась пара камер, в которых иногда отбывали наказание провинившиеся военнослужащие. По правилам, камеры, в которых находятся арестованные, должны быть постоянно закрыты, их разрешалось открывать только если кому-то из наказанных надо было справить естественные надобности, либо для передачи им в камеру пищи. Все это произошло во время несения караула личным составом второй батареи, караул состоял из «черпаков», на «губе» сидели двое ребят из хозвзвода с того же призыва. Был вечер воскресного дня – в это время, обычно, никто из проверяющих в караул уже не заходил. Начальник караула повел на посты очередную смену. В этот момент в дверь караулки позвонили, один из воинов бодрствующей смены пошел открывать дверь, считая, видимо, что возвращается начальник караула со сменой, и даже не удостоверившись в этом. Каково же было его удивление, когда он увидел на пороге подполковника Иванова! Удивлению последнего также не было границ: бодрствующая смена караула вместе с отбывающими наказание посреди караулки играла в карты, да еще и на деньги – на кону, по словам участников, было уже более 10 рублей – в то время большие деньги! Банк был конфискован, игроки-караульные вместе с начальником караула, после смены с наряда были сами отправлены на гауптвахту, причем, на 45 километр Калужского шоссе (о ней я упоминал ранее при описании городка – см. Глава 2). Именно после этого происшествия была введена практика отбывания наказания на той гауптвахте.

Хочется остановиться еще на двух происшествиях, случившихся во время несения службы караулом, информация о которых так и не дошла до командования, но в которых я принимал непосредственное участие. Первое из них произошло, по-моему, в январе 1972 года. Зима стояла снежная и холодная. В тот раз я входил в состав караула и должен был нести службу на втором посту, охраняя склады. Караульные второго поста выходили на пост в валенках и овчинном, до пят, тулупе. Часа в два ночи настало время моего заступления на пост. Начальник караула вывел меня и караульного первого поста из караулки, быстро дойдя до штаба, мы сменили часового на первом посту и направились на второй. Обойдя всю территорию второго поста, мы так и не увидели часового. Решили, что он не заметил нас – местами там не было освещения – и продолжает свое движение в том же направлении, что и мы. Обойдя весь пост в обратном направлении, мы опять-таки не нашли его. Начальника караула уже стал пробивать мандраж. Решили еще раз обойти весь пост, внимательно осматривая его окрестности. Проходя по дороге, в одном месте увидели глубокую борозду в сугробе, уходящую через кювет вглубь территории. На всякий случай решили пройти по ней, метрах в двадцати увидели лежащее тело в тулупе. Первая мысль была: парню стало плохо! Реальность оказалась значительно прозаичнее – рядовой Бахтияров, укрывшись капюшоном, спал мертвецким сном. Растолкать его стоило больших трудов. Самое интересное, он даже не помнил, как он там оказался. Похоже, заснул на ходу, и на «автопилоте» зарулил в сугроб. После этого еще минут двадцать искали в глубоком снегу карабин – он его по пути выронил. К счастью, все закончилось благополучно, воин даже не простудился, правда, после этого до конца моей службы не вылезал из нарядов по кухне.

Второй случай произошел осенью того же, 1972 года. Глубокой ночью дежурный по батарее вместе с дневальным стали будить личный состав, свободный от наряда, в основном, старослужащих, причем, не включая в казарме света, и буквально прося потихоньку одеться и выйти в коридор. Когда мы там собрались, нам объяснили, что в карауле, где были ребята нашей батареи, произошло ЧП – воин где-то потерял обойму с патронами, видно, выпала из расстегнутого подсумка. Обнаружилось это при разряжении оружия. Поиски силами караула результатов не дали, тогда начальник караула позвонил на батарею и попросил помощи (хорошо, что на узле связи сидел нормальный парень – не заложил). Нам предстояло скрытно, чтобы никто не заметил, пробраться на территорию второго поста и буквально на ощупь обыскать окрестности. Операция заняла, по-моему, около часа. Обойма была найдена в густой траве за углом вещевого склада и вручена часовому, который тотчас же дал условный сигнал начальнику караула. Мы так же скрытно проследовали в расположение. На наше счастье, все эти перемещения не были никем замечены. Поскольку виновник этого происшествия был без пяти минут «дедушка», особого наказания ему не последовало, а через некоторое время его родители прислали большую посылку, которая была честно поделена среди участников «операции».

Читать дальше

Вернуться к предыдущей части

Бункер представлял собой незаглубленное железобетонное сооружение, засыпанное землей. Официально он назывался укрытием. Он состоял из трех помещений: коридора, командного отсека и распредустройства 6kV. Исключение на нашем дивизионе составлял только бункер шестого взвода – у него с противоположной стороны от командного отсека было еще выстроено помещение для отдыха личного состава – большое помещение, оборудованное деревянными трехэтажными нарами, а также туалеты. Строительство такого же помещения было начато и на бункере первого взвода, но оно так и не было закончено – был лишь залит пол и начато возведение стен, но все это было брошено и к началу моей службы уже поросло деревьями. В основных помещениях бункера вдоль стен, ниже основного пола, проходили кабельные каналы, закрывавшиеся металлическими рефленками.
Изначально, по всей видимости, в каждом бункере нашего полка было по два входа – со стороны каждой из дорог – об этом говорит наличие порталов с каждой из сторон бункеров. Кстати, на полигоне в Капустином Яре в бункерах было тоже по два входа, правда, без порталов. По-видимому, позже один из входов каждого бункера был заложен кирпичной кладкой, а соответствующий портал засыпан. Входные двери бункеров первой батареи были обращены в сторону конца дивизиона, а второй батареи – в его начало, все они запирались навесными замками, ключи от которых были у командиров соответствующих взводов и дежурного электрика батареи. Гермодвери, похоже, изначально были смонтированы тоже только между коридором и командным отсеком, на входах в бункера они появились позже – об этом говорит их разная конструкция даже в пределах одной батареи. На полигоне внешних гермодверей не было – входы закрывались обычными деревянными дверями. То же можно сказать и о ФВУ (фильтро-вентиляционных установках) – первоначально они находились только в командных отсеках и были оборудованы одним фильтром, забор воздуха при этом производился из коридора. Ко времени начала моей службы в коридоре каждого бункера была уже смонтирована дополнительная ФВУ, снабженная внешним воздухозаборником с защитой от ударной волны. Могу предположить, что они были смонтированы одновременно с монтажом внешних гермодверей – было явно видно, что эти ФВУ были установлены там значительно позже постройки бункера. Во время моей службы было принято решение установить дополнительные воздушные фильтры для этих установок, для чего нам пришлось пробивать дополнительные отверстия во внешней стене рядом с входом для установки еще одного воздухозаборника.
За входной гермодверью бункера находилось небольшая дегазационная камера, отделявшаяся от коридора кирпичной стенкой с фанерной дверью, запиравшейся изнутри на щеколду. Стенка явно была построена значительно позже нежели сам бункер. Предполагалось, что в боевой обстановке в этой камере личный состав будет проводить дегазацию средств защиты перед входом в бункер. Однако, ее размеры были таковы, что там могло поместиться только два человека, кроме того, кирпичная стена и дверь в ней были отнюдь не герметичны, поэтому, могу предположить, что все это строилось для проформы.
В конце коридора, там, где когда-то был второй выход, находился шкаф, где хранились кабели обогрева ракет, переносные лампы, использовавшиеся при установке ракет в темное время суток, ящики с инструментом для проведения регламентных работ на позициях и другое вспомогательное оборудование расчетов. На каждую стартовую позицию полагался один кабель обогрева (на пятом взводе – два), три переноски и один комплект инструментов. Из всего этого реально были в наличие только кабели, переносок в лучшем случае было шесть, про инструмент и говорить нечего, хорошо, если набирался один полный комплект и два-три ящика для его хранения на взвод – остальное было растащено. В коридоре, перед шкафом, вдоль стен были оборудованы места отдыха личного состава – шесть поднимавшихся нар (по три с каждой стороны) по типу полок плацкартного вагона. Для крепления нар к стенам использовались металлические уголки. Сами нары закреплялись в горизонтальном положении металлическими оттяжками и дополнительно скреплялись между собой попарно шпингалетами. Между собой мы называли их «самолетами». На них свободно могло разместиться девять человек. Предполагалось, что там будут располагаться расчеты в боевой обстановке. Кроме того, в каждом бункере была цистерна из нержавейки объемом порядка 500 литров с запасом питьевой воды (удивительно, что вода в них не протухала) и ружейная пирамида.
Главным помещением бункера был командный отсек – во время боевой работы там должны были находиться командир взвода, его заместитель и электрик взвода. Этот отсек, как я уже отмечал выше, был отделен от коридора гермодверью, за ней была еще одна, обычная деревянная дверь, оборудованная сигнализацией, выходившей на пульт оперативного дежурного полка, располагавшегося в РТЦ. Слева за этой дверью был магнитный пускатель системы вентиляции и металлическая дверь в распредустройство, запиравшаяся на замок и опечатывавшаяся печатью главного энергетика полка. Далее стоял металлический шкаф с документацией взвода, запиравшийся на ключ и опечатывавшийся печатью командира соответствующего взвода. Над ним, на специальной металлической полке, – аккумуляторы аварийного освещения (10-ЖН-60), питавшие лампочки аварийного освещения командного отсека (одна из них располагалась над аккумулятором, вторая - позади ПУСа) и распредустройства. Кроме того, в обоих помещениях имелись розетки для подключения переносок, питавшихся тоже от аккумуляторов. В левом дальнем углу располагался силовой электрощит, над ним – конденсаторная батарея, предназначавшаяся для компенсации реактивной мощности при работе электромоторов подъемников. Прямо напротив входной двери было рабочее место командира взвода – стол, на котором стоял телефон внутренней связи дивизиона. Над столом – выключатели освещения. До сих пор не понимаю, почему по проекту их поставили туда, а не у входа в помещение – найти их в кромешной темноте было всегда проблемой. Посередине этого помещения располагался ПУС (пульт управления стартом) – главное устройство, ради которого, наверно, бункера и были созданы. За ним, в правом дальнем углу, – зарядное устройство ВСА-111 для зарядки аккумуляторов аварийного освещения. Помещение отапливалось четырьмя электрическими печками трамвайного типа мощностью по 2kW каждая. В бункерах дежурных взводов (третий и восьмой), а также на пятом взводе в командном отсеке хранились и имитаторы борта ракеты, служившие для проверки ПУС и пусковых каналов РТЦ – по три на взвод. Имитаторы хранились в деревянных, опечатанных печатями ящиках.
ПУС состоял их двух стоек – по одной на каждый канал. Между ними располагался телефонный коммутатор на десять номеров, позволявший связаться со всеми стартовыми позициями взвода, а также с центральным коммутатором полка, находившимся в РТЦ. Кроме того, он был соединен двумя прямыми проводами с командным пунктом полка – по одному передавались доклады о боевой работе взвода, по второму – принимались команды с полкового командного пункта – он был также присоединен к динамику громкой связи, располагавшийся над коммутатором. Над динамиком был установлен звонок громкого боя – он использовался как средство передачи сигнала «Тревога».
Каждая стойка ПУСа состояла из блока питания, находившегося внизу, блока включения цепей обогрева ракет и трех блоков контроля и управления стартом – по одному на каждую позицию канала. Сейчас уже я вряд ли смогу точно описать все органы управления и сигнализации, находившиеся на этих блоках, скажу только, что на каждом блоке контроля и управления стартом был электромеханический таймер времени подготовки ракеты, сигнализационные лампы подключения стартового разъема кабель-мачты, срабатывания бортовых систем ракеты при пуске и аварийных ситуаций на борту ракеты. Также там были кнопки включения ракеты на подготовку, снятия с подготовки и кнопка пуска. Все кнопки закрывались металлическими колпачками, а кнопка старта была дополнительно опечатана печатью для предотвращения несанкционированного пуска. Сзади каждого блока находились клеммники, на которые были расшиты жилы кабеля, приходившего с РТЦ, а также кабелей, уходивших на клеммные коробки кабель-мачт соответствующих стартовых позиций. По этим кабелям передавались команды от РТЦ как на ПУС, так и на ракету, а также ответы от соответствующего оборудования. Все жилы кабелей были с обеих сторон пронумерованы и снабжены наконечниками под винты. Сверху и сзади ПУС закрывался металлическими щитами, рукоятки которых были стянуты контровочной проволокой и опломбированы свинцовыми пломбами завода-изготовителя. Тем не менее, поскольку в ходе регламентных работ было необходимо прозванивать цепи управления, мы находили возможность вскрыть их, не повреждая пломб.
ПУС был, пожалуй, самым секретным устройством бункера. По инструкции ПУС должен был быть постоянно в зачехленном состоянии, однако, в действительности, чехол был всегда свернут, и лежал на крышке ПУСа, поскольку иначе не было никакой возможности добраться до коммутатора. Единственно, когда мы их зачехляли, это перед приездом какой-либо комиссии или представителей завода. Документация по ПУСу хранилась у секретчиков и выдавалась командирам взводов только с разрешения командира дивизиона или его заместителей. Принципиальная схема блока контроля и управления представляла собой простыню размером порядка 2 на 3 метра. Все цепи управления были построены только на реле и линиях задержек, в них не было ни одного электронного элемента. Кроме управления, через ПУС осуществлялось и питание борта ракеты после ее установки на стол, в том числе и ее обогрев при низких температурах воздуха.
ПУСы, похоже, неоднократно модернизировались – во время моей службы, перед прибытием в полк новых типов ракет (по-моему, 217МА), у нас работала бригада из «Алмаза» в составе трех человек – монтажник и два инженера. Они что-то изменяли в цепях блоков управления – тогда-то мне и удалось увидеть внутренности этих блоков.
Для проверки работы ПУСа использовались имитаторы, которые также имели гриф «Секретно» (имитаторы пятого взвода имели гриф «Сов.секретно») и хранились в опечатанных ящиках. Имитатор позволял полностью имитировать работу бортового оборудования ракеты за исключением ее радиооборудования, включая задержки их срабатывания, а также все возможные аварийные ситуации. Кроме того, он позволял измерять времена срабатывания основных реле блоков управления ПУСа, задержки между их срабатываниями и параметры цепей питания. В комплект имитатора входили: сам имитатор, кронштейн крепления имитатора к стойке кабель-мачты и блок сопротивлений, имитировавших нагрузку борта и цепей обогрева.
Имитатор представлял собой металлический ящик размером приблизительно 0,5 х 0,5 х 0,3 метра, весом 32 кг (имитаторы пятого взвода весили 38 кг) по его бокам были ручки для переноса и направляющие для его установки на кронштейн. Передняя панель имитатора закрывалась откидной крышкой, которая в открытом состоянии фиксировалась специальными упорами. На задней панели имитатора располагался бортщиток, закрывавшийся подпружиненной крышкой, аналогичный тому, что был установлен на ракете, к нему подключался стартовый разъем кабель-мачты. На передней панели имитатора располагались органы управления – переключатели режимов работы, кнопки и выключатели, позволявшие имитировать работу бортового оборудования ракеты, а также индикационные лампочки и измерительные приборы – секундомер, вольтметр и амперметр. Кроме того, там имелась телефонная трубка для связи с ПУСом, а также разъемы подключения блока сопротивлений. Схем имитаторов я не видел, но они, как и блоки управления ПУСов, были изготовлены исключительно на электромеханических элементах. Блок сопротивлений представлял собой тоже металлический ящик с вентиляционными отверстиями, внутри которого располагались штук шесть сопротивлений, выполненных из проволоки. Этот блок подключался к имитатору двумя кабелями, в процессе работы сопротивления иногда нагревались до красна.
Перед началом проверки на кабель-мачту с помощью специальных хомутов крепился кронштейн, затем между его направляющими заталкивался имитатор, после чего к имитатору подключался стартовый разъем кабель-мачты. По инструкции к имитатору надо было обязательно подключать блок сопротивлений, однако, если не предполагалось проверять цепи обогрева, то мы их даже не вытаскивали из ящиков. После подключения имитатора к стартовому разъему электрик звонил со шкафа управления стартовой позиции на бункер (в имитаторе индуктора вызова не было) и докладывал о готовности. Дальнейшие переговоры шли через трубку имитатора. Проверку всегда проводили вдвоем: замкомвзвода с ПУСа давал по телефону команду выбора режима работы и/или включения какого-либо выключателя на имитаторе, что соответствовало срабатыванию соответствующего элемента борта, либо запускал исполнение команды с ПУСа. Электрик либо выполнял эту команду, либо следил за прохождением команды ПУСа по индикации имитатора и фиксировал по секундомеру имитатора время ее исполнения. Время прохождения команд фиксировалась с точностью до миллисекунд. При этом измерительный секундомер имитатора был тоже электромеханическим. За время моей службы не было случая, чтобы результаты проверок выходили за рамки допустимых значений. Аналогично проходила и проверка каналов управления РТЦ, в этом случае команды задавал оператор пуска станции – обычно проверяли прохождение команд пуска и правильность их индикации на станции и на ПУСе.
Силовой распределительный щит, который находился в командном отсеке, условно делился на две части: слева находились входные цепи, куда подходили кабели от низковольтных обмоток трансформаторов, с плавкими предохранителями и соответствующими органами коммутации – ножевыми выключателями, справа – выходные цепи, подключавшиеся к токоведущим шинам через автоматы. Сверху располагались измерительные приборы: в левой части вольтметр и амперметр цепей трансформатора 50 kVA, далее – вольтметр цепей трансформатора 30 kVA, вольтметр и амперметр аккумуляторной батареи. Вольтметры вторичных трансформаторных цепей позволяли измерять как фазовые, так и линейные напряжения, используя соответствующие переключатели, располагавшиеся рядом с вольтметрами. Автоматы выходных цепей были расположены в два ряда по вертикали. Слева – шесть автоматов включения питания стартовых позиций плюс один резервный (на третьем бункере к нему было подключено питание казармы дежурных взводов). Справа – семь автоматов цепей питания оборудования бункера – освещение, отопление, вентилятор, выпрямитель, конденсатор, аварийное освещение и резерв. При включении автомата аварийного освещения, последнее включалось автоматически при пропадании питающего напряжения – для этого в распредщите было установлено специальное реле. Емкости полностью заряженных аккумуляторов хватало на сутки непрерывной работы аварийного освещения.
Распредустройство было отделено от командного отсека металлической дверью, запиравшейся на замок и опечатанной печатью главного энергетика. Вход туда разрешался только с его разрешения за исключением аварийных случаев. Внутри распредустройства находились четыре ячейки, отделявшиеся друг от друга металлической сеткой и закрывавшиеся дверьми, все ячейки соединялись между собой 6kV алюминиевыми шинами. В каждой ячейке был установлен 6kV трехфазный выключатель нагрузки ножевого типа, снабженный дугогасящими камерами, а также плавкие предохранители на каждом фазе. В две первые ячейки подводились питающие 6kV фидеры от соседних взводов (на первом взводе – из распредустройства РТЦ, на шестом – от распредустройства ППР). В третьей ячейке располагался трансформатор 6 kV/230V 50kVA, питавший стартовые позиции и вспомогательное оборудование бункера, в четвертой – трансформатор 6 kV/230V 30kVA, для питания ПУС. До сих пор мне не понятно, каким образом трансформаторы устанавливались в распредустройство – их размеры значительно превышали дверные проемы. Более подробно о системе электропитания полка расскажу ниже.

Стартовые позиции примыкали к канальным дорогам и отделялись от них столбиками наподобие тех, что использовались в 50-е годы прошлого века на опасных участках шоссейных дорог, они не позволяли транспортным средствам случайно наехать на подъемник, которые в темное время суток был практически не виден. Каждая позиция состояла из подъемника, стартового стола, кабель-мачты и шкафа управления. Стартовый стол и подъемник крепились гайками к шпилькам, утопленным в бетонное основание. Вдоль направляющих подъемника были сделаны железобетонные направляющие для колес полуприцепа, облегчавшие его постановку в опорное устройство. Все устройства стартовых позиций, за исключением шкафа управления, были всегда в зачехленном состоянии. Большинство стартовых позиций взводов, не связанных с боевым дежурством, во время моей службы были законсервированы, для тренировок было оставлено по одной-две позиции на взвод – обычно вторые позиции на каждой дороге.
Подъемник состоял из лебедки, направляющих и двух стрел. На лебедке был установлен редуктор, соединенный с электродвигателем и валом штурвала ручного подъема. Переключение редуктора с электродвигателя на штурвал и обратно производилось специальным рычагом, после переключения на штурвал цепи включения электродвигателя были заблокированы. Кроме того, лебедка имела тормозной барабан, позволявший фиксировать подъемник в любом положении. Перед лебедкой со стороны направляющих находилось опорное устройство полуприцепа – в него заводились и запирались специальными замками цапфы опорной станины полуприцепа. Направляющие были выполнены из двутавра. На внутренней стороне одной из направляющих были закреплены три т.н. концевых выключателя. Дальний выключатель (относительно лебедки) соответствовал исходному (опущенному) положению подъемника. Средний – положению окончания т.н. «первого подъема», когда стрелы упирались в соответствующее гнездо полуприцепа. Последний выключатель, ближайший к лебедке, соответствовал вертикальному положению полуприцепа. Они предназначались для размыкания цепей питания электродвигателя по достижении стрелами соответствующих положений. Стрелы имели трубчатую конструкцию. Один конец первой из них был зафиксирован со стороны лебедки посредством шарнирного соединения. Вторая стрела своим дальним от лебедки концом опиралась на катки, скользившие по внутренним поверхностям направляющих. На одних осях с катками по обе стороны стрелы находились подвижные шкивы полиспастной системы. Неподвижные шкивы были закреплены на оси шарнирного соединения первой стрелы. Концы тросов (их было два), были жестко закреплены со стороны направляющих на станине лебедки. Далее они шли на подвижные шкивы, оттуда – на неподвижные шкивы, затем – снова на подвижные и уже оттуда – на барабан лебедки. В исходном состоянии и до начала «второго подъема» стрелы соединялись между собой подвижным сочленением. После начала второго подъема стрелы подъемника выходили из взаимного сочленения, и окончательный подъем производился посредством только второй стрелы. При этом первая оставалась в поднятом положении за счет фиксатора в шарнирном сочленении. Управление электрической частью подъемника производилось из шкафа управления. Подъем ракеты мог производиться как с помощью электродвигателя лебедки, так и вручную, посредством штурвала. При этом окончательное вывешивание ракеты над стартовым столом производилось только вручную.
Стартовый стол отстоял от лебедки где-то на полметра и состоял из рассекателя пламени, трех винтовых домкратов, станины и установочного стола. Домкраты предназначались для подвода стола под ракету и выставления его горизонтальности. Для выполнения последней операции на станине имелось два жидкостных уровня, закрывавшихся металлическим колпачком. Все три домкрата имели штурвалы с рукоятками и могли работать как синхронно (от одного штурвала), так и по раздельности, что позволяло быстро устанавливать стол в строго горизонтальное положение и подводить его под висящую на кронштейнах полуприцепа ракету. Установочный стол представлял собой систему из соединенных между собой стойками двух колец (опорного и переходного), свободно вращавшихся на станине. Между станиной и опорным кольцом в специальном желобе находились металлические шарики, что делало конструкцию похожей на шарикоподшипник, однако деталей этой конструкции уже не помню. На наружной поверхности опорного кольца была нанесена угломерная шкала, по которой устанавливался первоначальный курс стрельбы, поскольку ракета, после отрыва от стола и набора некоторой высоты отклонялась газовыми рулями строго в заданном направлении. После поворота установочного стола на заданный азимут, он фиксировался специальным эксцентриком. В верхней части установочного кольца было четыре стакана, снабженных запорными механизмами. В эти стаканы заходили установочные болты ракеты и запирались в них попарно запорными механизмами. Запорные механизмы были соединены тягами с двумя исполнительными механизмами, представлявшими собой металлические пластины, приваренные к осям, расположенным, по-моему, внутри переходного кольца. Горизонтальное положение исполнительных механизмов соответствовало запертому положению запорных механизмов. Для фиксации запорных механизмов в запертом положении использовался специальный шплинт (чека) из мягкого металла, которую можно было вставить в соответствующее гнездо лишь в случае, если оба запорных механизма были в запертом состоянии. При пуске ракеты под действием газовой струи происходил поворот исполнительных механизмов, шплинт срезался, освобождая запорный механизм.
Кабель-мачта стояла чуть в стороне от стартового стола и состояла из герметически закрывавшейся клеммной коробки, в которую заходили кабели от ПУСа, там они соединялись с кабелями стартового разъема кабель-мачты. Сбоку клеммной коробки находились разъемы цепей обогрева борта ракеты, закрывавшиеся заглушками. Сверху клеммной коробки выходила собственно кабель-мачта, представлявшая собой металлическую трубу высотой около метра с изогнутым в направлении стартового стола концом. Внутри нее проходили три кабеля, соединявшиеся со стартовым разъемом. Каждый из них имел асбестовое покрытие для предотвращения перегорания в потоке раскаленных газов от стартующей ракеты. Стартовый разъем был прямоугольного сечения, примерно 15 на 5 см и был выполнен из довольно толстого металла на базе алюминиевого сплава. По бокам у него находилось два пружинных толкателя с фиксаторами, а сверху выходил тросик механизма зацепления замка, крепившийся другим концом к кабель-мачте. С торцевой части разъема располагались контакты, спрятанные под подпружиненной гетинаксовой площадкой, их общее число было более ста. В середине контактного поля было отверстие замка – с его помощью разъем удерживался в бортщитке ракеты. При натяжении тросика замок освобождался, и разъем, за счет силы пружинных толкателей, отсоединялся от борта ракеты. Контактная часть разъема закрывалась герметичной крышкой, после чего разъем подвешивался на кабель-мачту. Со стороны стартового стола к клеммной коробке крепился отбойник, представлявший собой металлическую пластину, покрытую слоем резины – в него ударялся стартовый разъем после отстыковки от ракеты.
Шкаф управления располагался метрах в пяти от подъемника. Внутри него располагался пульт управления подъемником, телефонный аппарат связи с бункером и понижающий трансформатор, питавший цепи освещения. Снаружи шкафа были разъемы подключения переносок, использовавшихся при работе в темное время суток. Пульт управления подъемником состоял из пакетника, переключавшего режимы работы подъемника – его положение «Подготовка» соответствовало первому подъему, «Установка» – второму и блока магнитных пускателей. На блоке магнитных пускателей были расположены кнопки управления электродвигателем подъемника («Вверх», «Стоп» и «Вниз»). Кроме того, шкаф управления позволял осуществлять обогрев борта ракеты без включения ПУСа.
Летом 1972 года на стартовых позициях дежурных взводов нашего дивизиона были установлены металлические конструкции, позволявшие накрывать маскировочной сеткой находившиеся на позициях ракеты. Они представляли собой три металлических столба, выполненных из труб диаметром сантиметров двадцать, высотой 4 – 5 метров, соединенные между собой трубой, к которой крепилась поворачивающаяся на ней как на оси, прямоугольная рама из металлических уголков, обтянутая маскировочной сеткой. К краям рамы, противоположным дороге, были приварены куски рельсов для создания противовеса. Под действием этого противовеса рама находилась в вертикальном положении. К верхним частям рамы крепились два троса, которые позволяли перевести конструкцию в горизонтальное положение, при котором ракета оказывалась закрытой сверху маскировочной сеткой. Тросы, в свою очередь, крепились к анкерам в бетонке. Это было сделано после того, как где-то в начале 1972 года стали отслеживаться пролеты американских спутников фоторазведки (об этом расскажу ниже). Интересно то, что эти конструкции устанавливали гражданские из какой-то строительной фирмы. На период установки, ракета с той позиции, где велись работы, вывозилась.
Кроме того, на нескольких позициях других взводов, где обычно проходили тренировки личного состава, чуть в стороне от стартовых столов, были установлены столбы с прожекторами, освещавшими стартовые позиции и позволявшие проводить тренировки в темное время без использования переносок.

Читать дальше